Из записной книжки маркиза Армана де Коленкура (посла Франции в России) при донесениях его Наполеону (1809)
17-го января 1809 г. Приданое и алмазы, также и посуда, данные за великой княгиней (Екатерина Павловна), достигают 2-х миллионов 600 тысяч франков; вместо ренты, из обычного миллиона ей будут выплачивать ежегодно 200 тысяч рублей, а ее супругу (Георг Ольденбургский) 100 тысяч. Им дается меблированный дворец в Петербурге.
Столичное русское купечество ознаменовало обручение уплатой долгов за 200 человек заключённых. Указывают, среди подношений, сделанных великой княжне, на портрет Государя размером с франк, покрытый граненым алмазом. Принц Ольденбургский (здесь отец новобрачного) получил Андрея Первозванного с алмазами. По слухам, двор очень обижен, даже раздражен против принца Ольденбургского за то, что он не приехал, и его не извещали об обручении.
Покои (здесь в Зимнем дворце), приготовленные для королевы Прусской (Луиза), отличаются большой изысканностью. Она нашла в них великолепный туалет, дюжину разнообразных платьев в изысканном вкусе и весьма дорогих, равно как дюжины лучших, какие только возможно было достать, шалей. Злые языки в городе говорят, что "надежда на эти подарки и привлекла ее на обручение"; на различные празднества она являлась вся в алмазах, которые между тем, слышно, еще не совсем и оплачены.
Красавица Нарышкина (Мария Антоновна) появлялась повсюду: благоговение, которого она желала, оказывалось ей по обыкновение публично: все те же заботы о ней, посещения даже более часты.
Все смеются над ухватками короля (здесь Прусского), над его кивером и, в особенности над его усами. Это выражалось так явно на первых балах, что пруссаки не могли об этом не догадаться. Все в прусских лентах, но приличнее держатся только тогда, когда Государь (Александр Павлович) шагах в четырех от них. Королеву не находят уже красивою, несмотря на то, что она делала все возможное, чтобы казаться такою. Во мнении "больше уважения к ней, чем к королю".
При обручении великой княгини заметили, что великий князь Константин Павлович простер свою угодливость до того, что взял и понес шляпу, потом перчатки принца Ольденбургского (здесь брат Георга Ольденбургского, Август), почему сей последний не знал, что ему делать, никто же из русских их не брал.
Великую княгиню обручали императрица-мать (Мария Федоровна) и Государь. Дочь выражала почтение предпочтительно матери своей, а не брату. Можно сказать, что Государь присутствовал при этом, как "частный человек", хотя все происходило с пышностью.
Прусская королева (Луиза) присутствовала при обручении и являлась к обеду и на бал в русском придворном платье; по правую сторону Государя везде король, а королева справа от государыни (Елизавета Алексеевна).
Многие хотят усмотреть в великой княгине Екатерине все такое, что в будущем отзовется громко. Она в переписке с большей частью видных генералов; она показывает вид, что возобновляет отношения с ранеными генералами и офицерами и отличает их; она ласкает русских стариков, переписывается с ними об искусствах, науках или литературе.
Говорили, будто бы она старается доказать всем, что способна воскресить все великие воспоминания, на которые указывает ее имя. Она старается быть более русской, чем ее семья, или по вкусам, или по обычаям, со всеми разговаривает, объясняясь легко и с уверенностью сорокалетней женщины. Все это не ускользает от иных наблюдателей, которые видят в ней орудие ее матери (вдовствующая императрица Мария Федоровна), всегда отличавшейся властолюбием; Государь же слишком доверчив.
Великой княгине приписывают злословие по отношению к испанским делам, что, по словам приближенных, снова отдалило императрицу-мать и ее дочь от принятой системы, к которой было бы желательно опять их привязать. Это злословие состоит в том, что "она предпочла бы лучше стать женою попа, чем государыней в стране, находящейся под влиянием Франции".
С изумлением заметили, что во время обручения Государь простер сыновнюю почтительность до того, что сошел с места и взял с колонны положенные там его матерью перчатки, в то время как она обручала дочь с будущим своим зятем. По окончании этого, Государь пошел к ней навстречу, предложил ей руку и подал перчатки, ничего подобного не сделав для царствующей государыни (Елизавета Алексеевна), которая находилась тут же, подле свекрови.
5-го февраля 1809 г. После своего бала и извинений перед послом Франции (здесь и далее Коленкур именует себя в третьем лице) граф Строгонов (Александр Сергеевич) был приглашен ко двору, от которого он был удален в продолжение года за то, что "не пригласил французского посла на вечер, куда был зван посол австрийский". Пруссаков очень бранят за то, что Император оказывает им милости.
22-го февраля 1809 г. Нарышкина, красавица, отправляется через 5 недель на воды в Швейцарию и Италию; она предпринимает шестимесячное путешествие. Между тем, все по-старому. По-видимому, это только для здоровья.
По слухам, у императрицы-матери произошло с Государем несколько "таких горячих сцен по поводу австрийских дел", что она падала на колени и, вся в слезах, упрашивала его, по крайней мере, не принимать участие в войне с этой державой; она представляла все последствия, наконец, также безуспешно заставляла ходатайствовать великую княгиню Екатерину.
Уверяют, что великий князь Константин уже приказал приготовить экипажи для себя и сказал, что через месяц отправляется с французским послом в армию, в Галицию. Государь спросил у графа Толстого, готовы ли большие коляски его? Другой раз он говорил с ним о путешествии в Париж в сентябре месяце.
22-го марта 1809 г. Говорят, что князь Лобанов уехал на несколько месяцев в свои имения вследствие распри со своим двоюродным братом князем Куракиным (Алексей Борисович), министром внутренних дел, по поводу снабжения продовольствием столицы. Общество на стороне князя Лобанова, а Государь - князя Куракина.
Не перестают говорить о поселении принца Ольденбургского и великой княгини Екатерины в Москве; однако для этого не делается никаких приготовлений.
8-го апреля 1809 г. Императрица (Елизавета Алексеевна) прочла длинное нравоучение графу Румянцеву (Николай Петрович) за его влечение к Франции, упрекнула его в том, что "он позорил Государя и Россию, помогая французскому послу подготовлять погибель Австрии". Она излилась в скорби перед ним по поводу влияния Франции на Государя.
"До того дошло, добавила она, что не только все делается по ее внушению, но отдельные лица, чтобы занять должность и быть на хорошем счету у Государя, должны ездить к послу на поклон". Граф ответил, что "его всегда влекло на сторону умных людей, и до глупых ему не было дела".
Князь Шварценберг, по слухам, расхваливает Нарышкину, с которой он познакомился в Вене и в поездку ее в Германию. Он слишком потратился для неё; но, как и все, видит ее редко. Много было разговоров про бал, данный на постоялом дворе по Петергофской дороге, где присутствовали Шварценберг, Нарышкина и русские, бывшие в Дрездене и Карлсбаде.
Празднество устроено приехавшим из Вены Свистуновым (Николай Петрович). Утверждали, что праздник, устроенный в тот же день другими членами дипломатического корпуса, в доме насупротив, в оранжереях княгини Вяземской, задуман был в пику Австрии, в особенности бал и фейерверк у французского посла, причем налицо были городские красавицы.
Как слышно, генерал Барклай и князь Багратион назначены главнокомандующими. Последний возвращается из Финляндии.
16-го апреля 1809 г. Говорят у Нарышкиной любовником генерал-адъютант Ожаровский (Адам Петрович). Государю это известно. Эта связь приходит к концу. Так как нет детей, то о ней и речи не было.
Граф Остерман и князь Борис Голицын просили об отпуске, с досады на производство в главнокомандующие Барклая и Багратиона, которые по службе моложе их. "Вычеркнуть из списка", - собственноручно написал Государь под их прошениями. С тех пор тот и другой верховодят в анти-французской партии.
22-го апреля 1809 г. В некоторых кругах говорят, что "надо брать пример со Швеции, где видные деятели низложили короля, державшегося системы, противной отечественной пользе. Союз с Францией разоряет Россию и увлекает ее в военный действия, которыми подготовляется своего рода порабощение.
Зачем делать отклонение в угоду Франции в ее распре с Австрией? Франция ничего не сделала для нас против Швеции, хотя и обещала. Государь жертвует своими войсками, предоставляя их Франции; с нашими офицерами будут обходиться, как с датчанами: их будут задерживать и распекать за малейшие провинности. Это все испанские дела доводят до войны с Австрией. Совершенно достаточно было ограничиться искусными благодарностями французскому послу, а не узаконивать этого грабежа поездкой в Эрфурт и не заставлять нас помогать в настоящей войне с Австрией.
Что вывез из Парижа граф Румянцев? Даже ни малейшего облегчения в судьбе Пруссии, несмотря на обещания и договоры! Император Александр слеп: французский посол морочит его, как ему вздумается; он приносит в один день больше зла, чем император Павел причинил нам за все свое царствование".
Князь Шварценберг оплетает Нарышкину с помощью Венской "польско-австрийской партии". Государь сказал: "эти поляки повсюду каверзничают, это их занятие: но они обманываются". По слухам, великий князь (Константин Павлович) отправляется в Галицию, в армию.
Распространился слух, будто Государь желает дать крестьянам волю.
19-го августа 1809 г. Заметили, что на одном из балов у Нарышкиной великий князь (Константин Павлович) ни слова не сказал князю Шварценбергу, что он десять раз обращался к французскому послу и все время разговаривал с военными или гражданскими членами его посольства.
Австрийская Силезия отходит к Пруссии, уступившей, так называемой, Польше правый берег Вислы.
Император Александр, по слухам, не ранил себя: он остается в Петергофе, боясь быть свергнутым в городе. "Нужно, говорят, - возмутиться, поднять сто тысяч человек и разместить их по полкам. Нужно поставить императрицу-мать во главе правления до совершеннолетия великого князя Николая Павловича".
Другие говорят, что "надо провозгласить императрицей великую княгиню Екатерину Павловну. Багратион пусть будет командующим Дунайской армией, так как старый фельдмаршал Прозоровский (Александр Александрович) впал в детство. Надо оставить на Дунае Милорадовича с 25000 человек, которых будет достаточно, чтобы сдерживать турок от переправы через реку, а остальная часть армии, чтобы шла в Галицию; в Литве соединить дивизии, помириться с Англией, увести из Финляндии половину войск и дивизий от границ великого герцогства и занять оборонительное положение, не ища французов, но ожидая их, буде им захотелось бы присоединить Галицию к великому герцогству.
Англичан не принимать к себе в гавани, но если не действовать против них, то они также ничего не предпримут против России. С Австрией не вступать в союз, но возвратить ей Галицию. С Францией не начинать войны, но готовиться к защите, буде она нападет. Арестовать Румянцева, Чичагова и Сперанского.
Первому воздана будет справедливость, если его сошлют в его поместья: его обошли в Эрфурте и особенно в Париже; чтобы успевать в своей вражде к Англии, он постоянно обманывал Государя; а сего последнего непременно надо лишить жизни. Англофобия Румянцева помешает заключить мир со Швецией, так как нельзя ей, утратив Финляндию, лишить себя и сочувствия Англии.
По аресте Государя, надо будет тотчас же назначить уполномоченного для возобновления переговоров со Швецией, дабы этот мир был первым делом нового правительства и привлек к оному публику, особливо в Москве".
По слухам, секретарь великого князя Константина, редактировавший часть русского листка "Северная Звезда", арестован за то, что напечатал сборник из всех журнальных статей касательно "польских дел". Государь, как слышно, явно выразил великому князю свое неудовольствие.
Лица, сопровождавшие Государя в Эрфурт, что называется, его друзья, говорили ему, как уверяют, "о брожении, вызываемом слухами о Польше", представляя ему, что оно чрезмерно, что всякая снисходительность в этом случае будет покушением на национальную славу и будет пятном на его царствовании.
Он начал, уверяют, косо смотреть на советчиков; однако на следующий день он говорил об этом с одним из них, потом на следующий день с другим. С большинством Государь говорит об этих слухах "как о безумии". Уверяют, что "это польские происки, чтобы ослабить союз, чтобы иметь одним средством больше для осуждения союза, к которому Государь в их глазах сильно привержен".
Он говорит им, что "император Наполеон привержен к нему не менее, что слухи эти не имеют оснований". Мне называли только Чичагова и Сперанского. Утверждают, что он сказал: "Это разрешится в двухнедельный срок. Я отдаю свою армию в распоряжение императора Наполеона, если он прямодушен и представит мне в этом положительные доказательства; если же нет, армия останется нетронутой, другие дивизионы недалеко: следовательно, я имею возможность быстро ее усилить в ожидании, когда подойдут другие.
Итак, будьте покойны, нас не застигнут врасплох. Я сделаю все, чтобы избежать войны: но я буду защищать выгоды моего государства, и Польшу не тронут".
Меня уверяли, передавая мне слухи, что он в то же время говорил о своей привязанности, о своем восхищении вашим величеством: говорил, что "не может верить намерению, которое вам приписывают, что впрочем, если он ошибся, он сумеет умереть с оружием в руках или злодейски убитым; если ему так предопределено, он ничего не сделает, чтобы воспрепятствовать этому".
Он даже пошутил на счет распускаемых слухов и на счет смешных сторон у предполагаемых недовольных или заговорщиков, на которых ему указывали.
Государь добр, но не умен, как говорят, а Румянцев тупоумен. Они никогда не умеют на что-нибудь решиться. Начиная войну, надо было захватить Галицию; поляки не стали бы ее у нас оспаривать. Надо сделать Государя монахом; он поддержит мир в монастыре, Нарышкину монахиней, она будет служить исповеднику и садовнику, особенно если они поляки (намек на Ожаровского, которого называют ее тайным любовником).
Что касается Румянцева, его надо сделать торговцем кваса (освежительный напиток страны) и т. д. (здесь укол в сторону двойного ведения Румянцева: министр иностранных дел и торговый министр).
В город любят м-ль Жорж, при дворе м-ль Бургонь; хотят, чтобы она имела немного более успеха, но что случай с ногой (намек на больную ногу Александра Павловича) прервал их.
Называют великого князя Константина и великую княгиню Екатерину как лиц, наиболее возвышающих голос и возбуждающих умы в Польских делах.
Говорят о путешествии Александра для свидания с Наполеоном; другие называют только Румянцева, которого должны послать для соглашения.
Обращение австрийского посла содействовало, говорят, "обращению" старого графа Строгонова. Это он, как старейший, провозгласил по приказу императора Александра, "здоровье Наполеона" на обеде французского посла очень охотно и в соответствующих выражениях.
Говорят о фарфоровом сервизе Даготи, который получен французским послом, с видами Петербурга и Москвы. Сервиз этот был подан "в день св. Наполеона". Тарелка графа Толстого изображала Каменный остров, Румянцева площадь с обелиском побед его отца, московского губернатора с видом Кремля и т. д.
29-го августа 1809 г. Император Александр сходит с ума по Наполеону, он им околдован, ибо поддерживает один против всех, что Франция не хочет ничего противного выгодам России, что о Галиции рассказывают сказки, что распускаюсь слухи, три четверти которых лживы, для того, чтобы поссорить эти две державы, это происки Англии и Австрии, что австрияки получили то, чего они заслуживают, что им не причинено столько бед, сколько кричат о том в их прокламациях, что люди, печалующиеся об их участи и в то же время выказывающие такое рвение к России, более или менее подкуплены Англией, если не одурачены ею.
1-го ноября 1809 г. Говорят о свидании императоров Наполеона и Александра, другие о поездке Александра в Париж.
Одели и снарядили всех шведских пленных для отправки их домой; Государь делал им смотр 1-го ноября.
27-го ноября 1809 г. На праздник, данный Румянцевым двору, никто из Нарышкиных, мужчин и женщин, не был приглашен вследствие старинной ссоры между семьями.
Говорят, что строгость, примененная в Москве фельдмаршалом Гудовичем (Иван Васильевич), очень "изменила тон общества", что он таким "положительным образом объявил намерения и мнения Государя", что теперь там стараются согласоваться с ними более, чем прежде противодействовали.
По слухам, императрица-мать проводит зиму в Гатчине не столько ради забот о воспитании юных великих князей, как для того, чтобы "скрыть досаду на то, что направление которому следует Государь, определяется".
11-го декабря 1809 г. Как слышно, уезжающий в Тверь Государь пробудет в отсутствии лишь 10 дней. Вообще, не видят другого повода для этой поездки кроме свидания с сестрою и того, чтобы успокоить московскую знать касательно введения новых налогов.
По слухам, сошел с ума брат графа Румянцева (Михаил Петрович), который был обер-шенком.
Другие публикации:
Подняли вновь шумиху из-за брака императора Наполеона с великой княжной Екатериною Павловной (Из записной книжки маркиза Армана де Коленкура, при его донесениях Наполеону, 1808))
Разговоры о законе против роскоши (Из записной книжки маркиза Армана де Коленкура, при его донесениях Наполеону, 1810))
Переписка между великой княгиней Екатериной Павловной и императором Александром Павловичем