После свадьбы Голицыны обосновались в родовом гнезде — усадьбе Зубриловке, что располагалась в Балашовском уезде Саратовской губернии. Собственных средств на обустройство дома, его украшение произведениями искусства, собирание библиотеки не всегда хватало, и тогда в своих письмах Сергей Фёдорович неоднократно просил Потёмкина оказать материальную помощь для «избавления от разорения жены и семерых несчастных детей», для спасения имения, как он писал в одном из писем.
Дядюшка и племянница оставались близкими родными людьми до конца жизни светлейшего князя. Тон писем Варвары к Потёмкину сохранялся всё таким же игриво-интимным: «Целую ручки твои; прошу тебя, папа, чтоб ты меня помнил; я не знаю, отчего мне кажется, что ты меня забудешь — жизнь моя, папа, сокровище моё, целую ножки твои». Порой в завершении следовала подпись: «Дочка твоя — кошечка Гришинькина». Гришинька продолжал кошечке покровительствовать и завещал ей село Казацкое и другие имения в Новороссии.
Когда Потёмкин умер у Ясс, Голицына ездила туда на похороны.
После Александры и Варвары пришёл черёд Екатерины. По свидетельствам современников, она была наименее образованной, но самой красивой из сестёр Энгельгардт.
По всей видимости, она понимала, что ей не избежать участи родственниц, и не видела ничего порочного в интимной связи, практически сожительстве, вне брака. Для придворных фрейлин свобода нравов была обычным явлением, общепринятой в их среде нормой поведения. Вечно скучающая, с флегматическим характером, добрая и кроткая, она отдалась дяде, не желая огорчать его.
Их отношения складывались из удивительных противоречий. Именно Екатерина, которой были чужды бурные страсти и выражение эмоций, как ни странно, разделяла с Потёмкиным любовное ложе дольше остальных сестёр. И хотя была она обворожительно хороша, сам светлейший, можно заметить, был увлечён ею, в сравнении с сёстрами, всё же меньше.
В 1780 году Екатерина в числе 4-х фрейлин сопровождала императрицу в поездке в Белоруссию. Там, если следовать официальной историографии, в неё влюбился граф П. М. Скавронский. В действительности ситуация была совершенно другой. Опять же не желая огорчать дядю, сказавшего своё веское «Надо!», она выходит замуж (здесь уместнее сказать «её выдают замуж») за Скавронского, который не только граф, но и внучатый племянник императрицы Екатерины I, к тому же сказочно богат. Огромное состояние позволяло ему жить с царскою пышностью*.
* Так как это богатство ещё даст о себе знать в дальнейшем повествовании, стоит упомянуть, что среди входившего в него были Кантемировский дворец в Мраморном переулке (первое произведение Растрелли) и загородная дача Графская Славянка.
Свадьба пела и плясала в ноябре 1781 года. При этом новоиспечённая графиня Скавронская не спешит расстаться со своим статусом дядиной любовницы. А
новоиспечённый муж (для него связь жены с Потёмкиным не просто прекрасно известна, он ничего против этого не имеет) живёт в ожидании положенных ему по такому случаю чинов и орденов. «Его заманили и женили на этой Энгельгардовой… (не требуется большого труда, чтобы самостоятельно подставить недостающее слово. — А.Р.), ласкали при дворе для Потёмкина выгод», — вспоминал князь И. М. Долгорукий, двоюродный брат графа Скавронского.
А в «Записках» Ф.Ф. Вигеля можно прочитать про этого «женоподобного миллионера»:
«Молодой Скавронский, как говорят, был великий чудак: никакая земля не нравилась ему, кроме Италии, всему предпочитал он музыку, сам сочинял какой-то ералаш, давал концерты, и слуги его не иначе имели дозволение говорить с ним как речитативами, как нараспев».
Любителя Италии усилиями Потёмкина награждают внеочередным чином и отправляют посланником при неаполитанском дворе. Назначение пришлось Павлу Мартыновичу очень по душе. Встречавший его в Неаполе однокашник Радищева и Кутузова по Лейпцигскому университету В.Н. Зиновьев писал, что «соединяет он с крайнею неосторожностью в разговорах высокомерие о своём месте и для того слово «депеши» в разговорах употребляет; везде и во всякой тесноте кричит о сём и людям своим приказывает, что он il ministro di Moscovia».
Но за всё, как известно, приходится платить. Платой за назначение послом становится нежелание Потёмкина отпустить от себя «ангела во плоти» племянницу Екатерину. Графиня Скавронская, к огорчению мужа, безропотно осталась в Петербурге, пребывая в роли «любимой султанши своего дяди». «Между нею и её дядей всё по-старому, — писал один из современников. — Муж очень ревнует, но не имеет смелости этому воспрепятствовать».
Очень ревновал или не очень, судить сегодня сложно. Но в письмах, адресованных тестю, граф неизменно выражал свою благодарность и заверял в вечной преданности. За что по службе награждался орденами, стал тайным советником, получил звание гофмейстера.
Не обделена наградами и любимица Григория Александровича: 17 августа 1786 года она пожалована в статс-дамы. Поговаривали, происходило это так. в спальне дяди, кокетничая перед зеркалом, она приколола себе на грудь портрет императрицы. Увидев это, Потёмкин сказал ей: «Катенька, поди благодарить Государыню, — ты статс-дама». Та немного покочевряжилась, но затем с запиской дяди отправилась к своей тёзке, Екатерине II, которая вроде бы изобразила неудовольствие, но исполнила желание светлейшего князя.
В 1787 году Катенька вместе с сестрой Александрой Браницкой, будучи в свите императрицы, отправились в путешествие в Тавриду навестить Потёмкина. На следующий год опять же на пару с сестрой Александрой они навещали дядюшку во время осады Очакова. Меж собой не ссорились и дядю не делили. Он тоже не обходил вниманием обеих. И Екатерина Великая при этом вела себя очень достойно: была чрезвычайно любезна с родственницами Потёмкина. И не только в походной обстановке.
В столице, к примеру, расположение императрицы к фрейлине Екатерине Энгельгардт было таково, что её приглашали на Эрмитажные собрания*. Сегодняшнему читателю, наслышанному о петровских ассамблеях, смею думать, куда меньше известна такая форма дворянского интеллектуального досуга в России XVIII века. Хотя она являлась относительно продолжительным по времени периодом «поэтического» светского поведения.
* Было три вида Эрмитажных собраний: Большое — для высших сановников и дипломатического корпуса (150—200 человек), Среднее — 50—60 человек, Малое — лишь для членов императорской фамилии и лиц, приближенных к Екатерине II: канцлер, князь А.А. Безбородко; княгиня Е.Р. Дашкова; обер-шталмейстер Л.А. Нарышкин; гофмаршал, барон А.С. Строганов; фельдмаршал, князь Г.А. Потёмкин; обер-камергер И.И. Шувалов; и ряд других высокопоставленных чиновников.
На Эрмитажных собраниях принято было проводить обсуждение разных искусствоведческих проблем: театральных, литературных, музыкальных. Они были школой салонной речевой культуры. Их участники становились зрителями театральных спектаклей здесь же в Эрмитажном театре. На собраниях исполнялись и камерные концерты квартетного ансамбля, в который входили скрипка, виолончель, арфа, фортепьяно. После чего проводилась дискуссия по поводу только что увиденного и услышанного: сценического исполнения актёров, виртуозной игры музыкантов.
Одновременно Эрмитажные собрания являлись местом, где Екатерина II решала вопросы государственной деятельности. Например, губернаторы назначались только через Эрмитаж; кандидатуру на пост министра, статс-секретаря императрица рассматривала и утверждала лишь после продолжительной беседы на Эрмитажном собрании: «…здесь она заговаривала с ним о разных предметах и вводила его самого в разговор».
Следует учесть воздействие на участников собраний самой обстановки помещений Эрмитажа, которую академик Петербургской Академии наук И.Г. Георги описывал так:
«Во всех комнатах находятся картины и богатые вазы, урны, группы, столбы и разные искусственные вещи, мраморные, яшмовые, яхонтовые, изумрудные, хрустальные, порфирные и из др. каменьев, также лепной работы фарфоровые, бронзовые, резные из дерева и пр. <…> Картины висят в трёх галереях и отчасти в комнатах Эрмитажа и расположены не столько по точному порядку школ, мастеров и пр., как по виду, ими производимому и по местоположению, чем не только помещено много картин на небольшом пространстве, но и произведён приятнейший вид…»
Другими словами, просмотр произведений искусств включался в «программу» Эрмитажных собраний. Кстати, в своих донесениях в Версаль французский дипломат граф М.Д. Корберон писал:
«Эрмитаж — это небольшие покои е.и.в. В её присутствии там дышится необыкновенно свободно, не чувствуешь ни малейшего стеснения, садишься, где хочешь. На особом щите красуется изречение, которое накладывает на всё окружающее печать почтительной красоты: Хозяйка здешних мест не терпит принужденья».
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 164. Судьба Михайловского переставала быть ему интересной