Продолжение воспоминаний Федора Ивановича Тимирязева
Великий Князь Константин Павлович упорно оставался верен своему первоначальному намерению "не делать ни одного выстрела против бунтовщиков" (здесь польская кампания) и, во избежание столкновений, часто приходилось изменять направление маршрута и уклоняться в сторону от пунктов, где, по полученным сведениям, сосредоточивались стекавшиеся со всех сторон банды.
В подобных случаях ночевать приходилось, где попало, и однажды матушка провела ночь в простой крестьянской хате, в комнате смежной с тою, которая была занята Великим Князем и его супругою (княгиня Лович). Выход был один, и матушка слышала, как Константин Павлович прокрадывался на цыпочках через ее комнату навстречу к ординарцу, прискакавшему с каким-то донесением.
Повторяю снова, что отец (И. С. Тимирязев) упорно отмалчивался, когда заходила при нем речь об этом отступлении, и потому не могу привести никаких дальнейших подробностей. Когда добрались до Слонима, где Великий Князь пробыл несколько дней во дворце владельца этого местечка, Н. Н. Новосильцева, матушка, по случаю приближения родов, почувствовала себя настолько ослабевшей, что уже не могла далее следовать за войсками и осталась в Слониме.
Новосильцев устроил ей особое помещение в башне своего дворца. Отец вынужден был оставить ее тут на попечении владельца, который действительно заботился о ней, как о своей родной дочери. Отцу удалось, однако же, вернуться на несколько дней в Слоним ко времени родов и когда она благополучно разрешилась дочерью Ольгою, он поспешил отправиться в свой полк, который в то время, как и все остальные войска, вышедшие из Варшавы, уже соединился с армией графа Дибича (Иван Иванович).
Отец говорил, что, несмотря на стремление его поскорее настигнуть главную квартиру, он по какому-то инстинктивному влечению прискакал на несколько часов по пути, в Витебск, куда уединился Великий Князь, когда состоялось назначение графа Дибича главнокомандующим.
Константин Павлович отменно ему обрадовался, но отец был поражен, до какой степени в этот краткий промежуток он осунулся и изменился. Он постоянно повторял, что "песенка его спета", что "он уже не жилец на этом свете" и когда отцу пришлось с ним проститься, он обнял его, благодарил неоднократно "за службу и за дружбу" и при этом даже прослезился.
Отец говорил, что минута прощания была и для него тем более тяжела, что и ему самому какой-то внутренний голос говорил, что эта разлука последняя. Так оно и вышло: не прошло нескольких месяцев, и Великий Князь скончался в Витебске, не дождавшись даже окончания военных действий.
Какой грустный конец столь громкой и богатой событиями жизни. Переходить Альпы с Суворовым, вступать в Париж во главе победоносной гвардии, отказаться от славнейшего престола в мире и завершить земное существование в скромном губернском городке.
Впрочем, по словам отца, общий ход военных событий в Польше не сразу принял энергический наступательный характер. Граф Дибич, этот живой, неутомимый начальник главного штаба в царствование Императора Александра Павловича, этот прошлогодний, славный Забалканский победитель, был неузнаваем во время Польской кампании.
Слабый и болезненный, медлительный и нерешительный, он растянул армию на громадном пространстве, утомлял ее постоянными передвижениями, дал время польским силам окончательно сформироваться, не воспользовался даже в достаточной мере остроленковской полупобедой, чтобы твердо двинуться вперед, и наконец окончательно занемог, просил об увольнении и скончался.
В последнее время все бремя ответственности лежало на начальнике его штаба генерале Толе (Карл Федорович), который и вступил в командование армией, по кончине фельдмаршала, до прибытия нового главнокомандующего графа Паскевича (Иван Федорович).
С его прибытием все несколько оживилось; но он объявил, что не двинется с места покуда не будет иметь продовольственных запасов, по крайней мере, на три недели.
И действительно, работа закипела, так что в некоторых местах военные команды сами срезали хлеб на брошенных полях, молотили его на месте и подготовляли себе провиант. Затем уже армия начала подвигаться и постепенно подступила к Варшаве.
Когда на последнем военном совете было решено "прямо начать наступление со штурма главного центрального Варшавского укрепления (Воля)", то Паскевич приказал во главе каждой штурмующей колонны поставить вызванных из гвардейского отряда охотников.
Это распоряжение имело чрезвычайный успех: гвардейцы, естественно, пожелали показать себя, а армейские войска не захотели от них отстать, и штурм Воли произведен был с несокрушимой стремительностью, несмотря на то, что в самом его начале, граф Паскевич был легко контужен в плечо и даже временно сдал командование генералу Толю.
После падения Воли, все остальные форты и редуты сдались сами собою, и к Паскевичу явились депутаты Варшавы с капитуляцией. Кампания была кончена, и 27 августа 1831 войска наши заняли город. Здесь не могу не упомянуть о небольшом эпизоде, касавшемся лично до моего отца.
За несколько дней до прихода армии к Варшаве, отцу моему было поручено, во главе небольшого отдельного отряда (состоявшего из трех эскадронов Гродненского полка, нескольких сотен казаков и нескольких конных орудий) двинуться к местечку Ленчице, где на пути следования наших войск, по дошедшим до главной квартиры сведениям, собрались довольно значительные силы неприятеля.
Выступив с отрядом на заре, отец мой под самою Ленчицей настиг многочисленное скопище польских волонтеров в несколько тысяч человек, вооружённых большей частью косами, ножами, чуть не дубинами, и после нескольких залпов из орудий, естественно, обратил их в бегство и, не потеряв, кажется, ни одного гусара или казака, захватил много пленных с их "мнимыми значками и знамёнами" и в тот же день привел весь этот жалкий сброд к месту расположения своего полка.
Когда он доложил о том по начальству, то получил из главной квартиры приказ "составить о том подробную реляцию". Тогда он заявил, что не считает себя вправе писать какие-либо реляции по этому поводу: он имел дело не с регулярным войском, а с толпой оборванцев, которые не в состоянии были оказать серьёзного сопротивления, и придавать этому действию какое-либо значение было бы несправедливо и недобросовестно.
На том дело и кончилось. По вступлении наших войск в Варшаву, на третий день, 30 августа, в день именин Государя Наследника Александра Николаевича, отец мой, по званию флигель-адъютанта, в числе прочих, находился во дворце для принесения Великому Князю Михаилу Павловичу (совершившему всю кампанию) поздравлений с Августейшим именинником.
Прибыл во дворец с той же целью и Паскевич и, проходя мимо моего отца, остановился и спросил: "Что же, представили вы реляцию о деле при Ленчице?".
Тогда отец повторил ему то, что выше сказано, и закончил тем, что, по совести, составлять реляцию не приходится. Граф Паскевич посмотрел на него с приветливой улыбкой и сказал: "Вы, полковник, или слишком скромны, или слишком горды", и пошел далее.
За взятие Варшавы отец был произведен в генералы и назначен в свиту, так что он расстался со своим полком и отправился к месту служения в Петербург, где матушка уже ожидала его. Вскоре, новорождённая сестра моя, Ольга, скончалась, не выдержав петербургского климата, и это новое горе сильно потрясло и без того отягченную беременностью матушку.
В конце мая или в начале июня отцу было объявлено, что он командируется для осмотра какого-то корпуса в Южной армии и чтобы он явился в известный день откланяться Государю (Николай Павлович) и получить в министерстве надлежащие инструкции.
В назначенный час явился он в Зимний дворец. Государь подробно объяснил ему свои требования относительно осмотра корпуса и, отпуская его, милостиво спросил:
- А что твоя жена?
Отец отвечал, что "здорова, насколько ее положение дозволяет".
- А что с нею? - спросил Государь.
- Она всякий день ждет разрешения от бремени.
- Как же ты мне этого не сказал прежде, - воскликнул Государь: - оставайся же, а когда все благополучно кончится, приди мне сказать, и тогда поедешь.
Отец поблагодарил и остался. 14-го июня 1832 года я появился на свет Божий и когда матушка после 9-го дня встала с постели, отец, после какого-то развода, подошел к Государю и доложил, что "он готов ехать, но при этом воспользовался случаем, чтобы просить Государя быть моим крестным отцом".
Николай Павлович весьма охотно изъявил согласие и объявил, что пришлет вместо себя генерал-адъютанта графа Куруту (Дмитрий Дмитриевич), прибавив: "Я уверен, что тебе это будете приятно, как старому его сослуживцу по Варшаве". Матушка получила по этому случаю красивый бриллиантовый фермуар от Государя.
После моих крестин отец немедленно отправился на Юг инспектировать войско и по этому поводу ездил в Киев явиться к фельдмаршалу графу Фабиану Вильгельмовичу Остен-Сакену, командовавшему Южной армией. По окончании командировки, отец оставался на месте в ожидании Императора Николая Павловича, который был в окрестностях Белой церкви смотреть войска.
Во время этой поездки Государя, случился небольшой эпизод, который живо сохранился в памяти отца.
Во время поездки Государя на Юг, инспектировать войско, случился небольшой эпизод, который живо сохранился в памяти отца. После какого-то смотра или маневра, высшие военные чины были приглашены Государем к обеду, и отец мой также присутствовал на этом обеде, в составе государевой свиты.
Николай Павлович был необыкновенно внимателен со стариком графом Остен-Сакеном. Он посадил его за столом на первом месте, сел подле него и весьма терпеливо и благодушно выслушивал его старческие рассказы. Маститый ветеран 1812 года, бывший Парижский губернатор, в то время был уже очень стар, слабел памятью, но словоохотлив.
Ободренный царской лаской, пустился он в нескончаемые рассказы о старине и наконец завершил обеденную беседу следующим воспоминанием из своего прошлого.
"Помилуйте, Государь, - говорил старик, - да настоящие времена "просто рай земной", по сравнению с эпохой царствования покойного родителя вашего Императора Павла Петровича. Вот уже было времечко - нечего сказать!
Как теперь помню, я был в то время комендантом в Оренбурге. Сижу себе спокойно после обеда в кабинете и покуриваю трубочку. Все у меня, кажется, благополучно, опасаться нечего; вдруг, говорят: "фельдъегерь приехал". У меня так дух и захватило, и ноги подкосились; ведь в те времена приезд фельдъегеря непременно предвещал какую-нибудь страшную беду.
Фельдъегерь входит и подает конверт. Вижу, что-то тоненькое, верчу в руках, а открыть страшно. Наконец распечатал и читаю: "Волею Божьею Государь Император Павел Петрович скончался". Слава Богу!". И при этом восклицании, наш почтенный старец, в увлечении своим рассказом, совершенно забыл, перед кем он находится и осенил себя крестным знамением.
Отец говорил, что при этих словах и при этом жесте фельдмаршала все присутствующие невольно уткнули головы в тарелки и не смели поднять глаз. Воцарилось мертвое молчание, вскоре прерванное Государем, который сделал вид как будто ничего не случилось, и обратился своим обыкновенным голосом к кому-то через стол с служебным вопросом.
Старик так и не догадался, в какое неловкое положение он поставил всех слушателей своим наивным рассказом.
Весну и осень отец обыкновенно проводил в разъездах и командировках по инспектированию войск, и по приготовлению их к высочайшим смотрам; остальное время в году оставался в Петербурге, ограничиваясь очередными дежурством при Государе; но так как в то время было всего 12 генерал-майоров, состоявших в свите Е. И. В., то это повторялось довольно часто.
Дежурство тогда длилось целые сутки с ночлегом во дворце, и дежурные, большею частью, приглашались к царскому столу. Отец всегда вспоминал с особенным удовольствием об этих минутах, когда ему приходилось проникать во внутренний, домашний быт царской семьи, и он неоднократно повторял, что "в этих случаях господствовали полнейшая простота и непринуждённость".
Государь Николай Павлович, столь грозный, неприступный и величественный перед фронтом, на площади, и в публике - в семейной своей обстановке совершенно преображался и за обедом, когда не присутствовало никого, кроме приближенных и дежурных лиц, становился простым, радушным хозяином.
В конце обеда великие князья, сыновья Государя (исключая Цесаревича Александра Николаевича) становились обыкновенно в дверях на часы с маленькими ружьями в руках и, при проходе Государя, делали на караул. Николай Павлович останавливался, зорко и серьезно следил за выполнением этих ружейных приемов и кроме того испытывал их военную стойкость: он щипал их довольно сильно, делал гримасы, чтобы вызвать смех, но молодые воины не смели и глазом моргнуть, а не только пошевелиться, покуда Государь не пройдет и их не отпустит.
В это время отец часто виделся с Жуковским (Василий Андреевич), Вяземским (Петр Андреевич), Пушкиным (Александр Сергеевич) и всем тем кружком, с которым сблизился в былое время в Москве. Пушкин в то время был уже женат, камер-юнкер и много ездил в большой свет и ко двору, сопровождая свою красавицу-жену.
Этот образ жизни часто был ему в тягость, и он жаловался друзьям, говоря, что это не только не согласуется с его наклонностями и призванием, но ему и не по карману. Часто забегал он к моим родителям, оставался, когда мог, обедать и как школьник радовался, что может провести несколько часов в любимом кружке искренних друзей.
Тогда он превращался в "прежнего Пушкина": лились шутки и остроты, раздавался его заразительный смех, и всякий раз он оставлял после себя долгий след самых приятных, незабвенных воспоминаний.
Однажды после обеда, когда перешли в кабинет и Пушкин, закурив сигару, погрузился в кресло у камина, матушка начала ходить взад и вперед по комнате. Пушкин долго и молча следил за ее высокой и стройной фигурою и наконец, воскликнул: - Ах, Софья Фёдоровна, как посмотрю я на вас и на ваш рост, так мне все и кажется, что судьба меня, как лавочник, обмерила.
А матушка была действительно необыкновенного для женщины роста - 2 арш. 8,5 вершков (почти 1 м 80 см) и когда она бывало появлялась в обществе с двумя своими близкими знакомыми, графиней Елизаветой Петровной Потёмкиной и графиней Шуазель, то их в свете называли "lе bouquet monstre" (чудовищный букет).
Следует впрочем, заметить, что слово "monstre" относилось в данном случае исключительно к их росту, потому что они все три были чрезвычайно красивы и точно составляли букет, на украшение любой гостиной.