Окончание воспоминаний Федора Ивановича Тимирязева
В 1833 году, вследствие неурожая, обнаружился сильный недостаток хлеба во многих местностях; но в особенности бедствовали Новороссийский край и Малороссия. Князь М. С. Воронцов, (в то время еще граф) обнаруживал неусыпную деятельность, чтобы предотвратить, по возможности, надвигающееся бедствие, и во вверенном ему Новороссийском крае не только подготовлял и закупал в Одессе значительные запасы хлеба на правительственные суммы, но оказывал и щедрую помощь из своих собственных богатых средств.
Меры им принимавшиеся были известны и в Петербурге, и все с особенным уважением и одобрением отзывались о дальновидности и бдительности государственного человека и щедрого вельможи.
Не меньшее бедствие угрожало и Украйне. Тамошний губернатор (Н. Г. Репнин-Волконский), не имея громадных средств графа Воронцова и его обстановки, естественно, не мог придать своим действиям той широты и огласки, которая сопровождала все действия новороссийского магната. Начали поговаривать в столичных сферах, что, в Малороссии, этот столь важный вопрос о народном продовольствии ведется якобы не с должным вниманием, что этим губерниям грозит в зимнее время, полнейшая голодовка и что местная администрация подлежала бы за это строжайшей ответственности.
В это время отец (И. С. Тимирязев) получает повестку явиться на следующий день во дворец. Государь (Николай Павлович) принимает его в кабинете и объявляет, что он командируется в Полтаву, чтобы ознакомиться с настоящим положением вещей и принять нужные меры. При этом Государь коснулся слухов о бездействии местных властей и закончил свою речь словами: "Поезжай, осмотрись, донеси мне подробно и, если хоть малая доля того, что говорят, справедлива, то оставайся там и ожидай дальнейших распоряжений".
Вместе с тем отцу моему был открыт кредит на несколько сот тысяч рублей для немедленной раздачи по уездам наиболее нуждающимся.
Когда эта командировка отца огласилась в кругу его друзей и близких знакомых, то многие поздравляли его с блестящей будущностью, предполагая, что он заменит князя Репнина и в чине генерал-майора займёт высокий пост генерал-губернатора.
Отец отправился в путь, серьезно смущенный предстоявшей ему, по-видимому, нелегкой задачей. Когда он прибыл в Полтаву, то не застал там князя Репнина, который воспользовался субботою и двумя последующими праздничными днями, чтобы съездить в свое ближнее имение. Отец, не ожидая возвращения генерал-губернатора, на другой же день образовал комитет из местного губернатора, губернского предводителя дворянства и разных других должностных лиц.
Каково же было его приятное изумление, когда, приступая к делу, он с самого начала убедился, что все необходимые меры были приняты, многие запасы уже сделаны и размещены на местах по магазинам, подготовлены запасы на будущее время; словом, что все обстоит как нельзя более благополучно.
Вполне успокоенный на первых порах и зная, в какой мере Государь озабочен положением этого дела, отец немедленно приступил к составлению своего первого всеподданнейшего донесения, в котором изложил подробно все, что в действительности оказалось, и присовокупил, что "отправится по уездам для раздачи высочайшего пособия и проверки на местах, но что, по общему ходу дела, он уже и теперь убедился, что распространенные слухи не имели ни малейшего основания и что особенных опасений в будущем существовать не может".
Тем временем вернулся князь Репнин, и отец мой, отправляясь к нему, взял с собой и свое донесение, готовое к отсылке в Петербург. Старик был до того растроган, по прочтению этого рапорта, что со слезами на глазах благодарил отца и сообщил ему, что "ему очень хорошо было известно все, что о нем говорилось, что он исполнял свой долг по крайнему разумению, но ожидал, что ему не сдобровать, тем более, что командированное Государем лицо всегда могло найти достаточный повод к осуждению его действий".
Таким образом, отец, после нескольких поездок по губернии, вернулся в Петербург и лично подтвердил Государю, что никаких особенных мер принимать не предстоит надобности.
Весною 1834 года отец мой вновь был потребован к Государю, который объявил ему, что посылает его в Астрахань, где старик-губернатор, генерал-лейтенант Пяткин (Василий Гаврилович), запутался в распоряжениях и сам, так сказать, взывал о помощи. Вышли какие-то беспорядки среди находившихся там поднадзорных, из которых, большая часть были поляки, сосланные туда на жительство после последнего польского восстания (1831).
Пяткин вначале не обратил на это явление должного внимания, а потом поступил бестактно: придал всему делу какое-то политическое значение и прислал встревоженное донесение, причем просил уволить его на покой. Государь, передав все эти подробности отцу, приказал ему поспешить отъездом и, по прибытии на место, донести, что окажется, и, во всяком случае оставаться там до назначения преемника Пяткину.
Поручение было сложное и продолжительное. Путь был далекий, местность полуазиатская, неизвестная; разлука с семьей тяжкая. Но что же делать? Пришлось наскоро собраться и ехать. К счастью, на месте все оказалось не столь мрачным, как, думалось; приданы были какие-то серьезные, политические размеры "почти ребяческой выходке" нескольких поднадзорных юношей.
Пришлось двух или трех коноводов выслать в другие местности, и затем все затихло. Отправив свое донесение, отец остался в Астрахани выжидать дальнейших распоряжений, а тем временем генерал Пяткин уже был уволен и готовился к выезду.
С оборотом почты отец получил от министра внутренних дел письмо, в котором его уведомляли, что Государю Императору желательно, чтобы отец остался в Астрахани в звании астраханского военного губернатора, с управлением и гражданскою частью, и командира Астраханского казачьего войска. Желание Государя в данном случае соответствовало приказанию, и колебаться не приходилось.
Отец поселился в Астрахани и пробыл там ровно 10 лет до 1844 года. К осени и матушка со мною (двухлетним ребенком) перебралась туда же, и таким образом все мое первоначальное детство проведено на берегу Волги, чему я главным образом приписываю мое сердечное пристрастие к этой реке.
Относительно десятилетнего управления Астраханским краем моим отцом, я могу сказать, что оно не носило обычного рутинного характера уже потому, что, со свойственной ему энергией, горячностью и высокой добросовестностью, он весь предался местным интересам, и полюбил эти интересы всей душою.
Эта особенность не только была ощутительна на месте и приобрела ему вскоре полнейшую и неограниченную преданность всех сословий местного населения, но и была известна и ценима государем Николаем. Павловичем. Помню, как единственный раз, по возвращении из своей служебной поездки в Петербург в 1842 году, отец рассказал о своем свидании с Государем.
В тот день, когда он отправился в Петергоф откланиваться, Николай Павлович ездил в Кронштадт и вернулся прямо к обеду, к которому и отец был приглашен. После обеда Государь вызвал отца к себе в кабинет и очень долго, подробно и внимательно выслушивал его доклады. По окончании он обнял его и простился с ним; но когда отец уже подходил к двери, Николай Павлович вернул его и сказал: "Обними меня еще раз, Тимирязев; я за то особенно благодарю тебя, что ты так любишь свой край и так горячо стоишь за него".
Каждые два года отец осенью уезжал со всей семьей из Астрахани, оставлял нас на зиму в Москве, а сам отправлялся по делам службы в Петербург и проводил там месяца три, чтобы выторговать и добиться для излюбленного края всего, что только оказывалось возможным.
Пользуясь личным благоволением Государя и тем свободным доступом к нему, который предоставлял в то время его свитский мундир, он неоднократно успевал при личных докладах достигать того, чего не добился бы годами переписки с министерствами. Тогда это во многом облегчало его задачу и чрезвычайно радовало и ободряло его; но в последующем оказалось, что он этим накликал на себя грозные тучи со стороны устраняемых или обходимых им властей, и, в конце концов, эти тучи разразились над его головой такой бурей, которая надолго прекратила всякую его деятельность.
В 1842-м году отец мой совершил свою последнюю зимнюю поездку в Петербург, окончил там благополучно свои дела, удостоился при отъезде того милостивого отзыва Государя Николая Павловича, о котором я уже упомянул выше, и вернулся раннею весною в Астрахань. А между тем эти административные тучи, о которых я говорил, настолько сгустились, что в следующем, же 1843-м году осенью состоялось назначение сенаторской ревизии Астраханской губернии.
Прибыл вскоре в Астрахань ревизующий сенатор князь П. П. Гагарин; а весною отец мой, по настоятельному ходатайству ревизора (прямо заявившего, что местное влияние губернатора так велико, что в его присутствии он приступить к действительной ревизии не может), отец мой был отчислен по кавалерии покинул свой пост.
Все это дело было результатом, гласной ревизии, производившейся по высочайшему повелению; и, после 9-ти слишком лет обсуждений и рассмотрений, дело это представлено было на высочайшее утверждение в таком виде, что воспоследовала всемилостивейшая резолюция приблизительно следующая содержания: "Не взыскания, а награды заслуживает Тимирязев; определить на службу и назначить сенатором".
С самого дня его увольнения в 1844 году и до назначения сенатором в 1853-м, никто и никогда не слыхивал от него не только слова, но и звука относительно его дела. Поселившись с семьей в деревне, в селе Ржавце, отец мой не покидал этого уединения и даже, когда по ходу дела он был вызван Правительствующим Сенатом в Петербург для подачи дополнительных объяснений, то, кроме выполнения этого законного требования и свиданий с родными и друзьями, он не только не искал, но прямо избегал всякой встречи, могущей в его положении быть истолкованной каким-нибудь намерением напомнить о себе.
Итак, в мае месяце 1844-го года, мы выехали из Астрахани, провели лето в Тамбовской губернии, Кирсановского уезда, в селе Любичах, у сестры матушки Екатерины Фёдоровны Кривцовой, а на зиму перебрались в Москву. Но уже в течение этой зимы выяснилось, что наши стесненные обстоятельства не дозволяют семье проживать в столице, и с весны 1845 года мы окончательно водворились в Ржавце.
В то время, по военным правилам, никто не мог числиться на действительной службе, не занимая какой-либо должности более одного года, и потому отец мой, по истечении годового срока, был уволен в чистую отставку и снял мундир. Помещиком, в прямом смысле этого слова, он никогда не был; не имея понятия о сельском хозяйстве, он и не старался казаться хозяином.
Время свое в деревне он проводил также, как проводил бы его и в городе, сидел постоянно дома, много читал, выслушивал доклады управителя, получал из Тамбовского имения отчеты и ведомости, даже неоднократно ездил туда на короткое время; но все это его занимало, поскольку оно было необходимо, и касалось возможности удовлетворять тем семейным нуждам, которые ежегодно множились и возрастали.
Матушка, напротив того, дышала полной грудью в деревне, и не тяготей над нею несносным гнетом дело отца, она бы никогда не желала никакой перемены. Семья и природа, - вот те две силы, которые наполняли без остатка все ее существование. Лишенная в Астрахани, в течение 10 лет, наслаждения видеть какое-нибудь деревцо, какую-нибудь растительность, за исключением тополя и виноградников, она в Ржавце, окруженном лесами и зеленью, с неудержимою страстью предалась садоводству.
Жили мы очень уединенно и, кроме известных дней в году, когда собиралось соседство, проводили время больше в семье с придачей неизбежного количества гувернеров, гувернанток и домашних учителей для меня, сестры Ольги и брата Александра. Но с течением времени возникла для нас, и в особенности для меня, настоятельная потребность в серьезных учителях, которых в деревне иметь было невозможно, и пришлось несколько зим сряду проводить в Калуге, находящейся от Ржавца в 45 верстах.
Нанимался скромный домик, перевозились деревенские экипажи, лошади и все хозяйственные принадлежности и, за исключением уроков, все остальное шло почти по-старому. В то время губернатором, был Н. М. Смирнов, и жена его, известная Александра Осиповна (рожденная Россет) была старая знакомая моих родителей по дому Карамзиных. Хотя она в то время уже далеко не была так увлекательна и интересна, как в былые время; но все же имелось столько с нею общего в прошлом, что отец всегда с удовольствием виделся с нею, когда она бывала в Калуге, а мы очень сблизились с ее детьми.
Но самым близким, почти ежедневным посетителем нашего дома сделался Калужский вице-губернатор П. Н. Клушин. Всякий день, к вечернему чаю, появлялся он в то время в нашей семейной обстановке, закуривал свою трубочку и после первоначального, невольного разговора о скудных местных интересах, беседа переходила в область прошлого.
В этой интимной, сочувственной атмосфере отец мой невольно сбрасывал с себя, подчас, свою обычную молчаливость и сдержанность; но и в подобных, случаях, всегда верный самому себе, он избегал говорить о своих личных похождениях и даже среди этих дружеских, излияний и бесед никогда не касался своего выезда из Астрахани и последующих фазисов этого дела.
Клушин до того привык к нашему семейному кружку, что даже летом и осенью неоднократно приезжал погостить к нам в Ржавец и, будучи в то время весьма живого и весёлого нрава, затевал у нас разные живые картины, шарады в действиях и другие забавы, которые доставляли нам великое удовольствие и радовали за нас моих родителей.
В конце 1848 года из Правительствующего Сената был получен "вызов отца в Петербург для предоставления объяснений" и в начале января 1849 года, он отправился один в столицу, предварительно составив собственноручно все ответы на многие из предложенных ему вопросов.
В это время, по почину князя П. А. Вяземского, возникла мысль отпраздновать торжественно 50-тилетний юбилей литературной деятельности В. А. Жуковского. Сам юбиляр находился за границей, по случаю болезненного состояния своей жены; но все друзья его и товарищи по литературе решили отпраздновать этот день 29-го января, собравшись на литературный вечер к князю Вяземскому, причем к этому случаю подготовлены были разные речи и стихотворения в честь отсутствующего виновника торжества и, между прочим, графом М. Ю. Виельгорским была составлена кантата на слова, сочиненные князем Вяземским.
Отец мой весьма естественно готовился присутствовать на этом чествовании столь высокочтимого им поэта; но когда он узнал, что Августейший воспитанник Жуковского Цесаревич Александр Николаевич выразил непременное желание принять участие в этом торжестве, он тотчас заявил, что "считает лучшим не показываться на этом вечере".
Ему представлялось неделикатным, покуда дело его не было окончено, ставить в некоторое, быть может, затруднительное положение Наследника Престола, при встрече с личностью, якобы навлекшего на себя неудовольствие Государя Императора.
Говорю "якобы", потому что отец постоянно высказывал свое инстинктивное убеждение, что Николай Павлович лично, никогда не лишал его своего благоволения и доверия, столь часто и столь решительно им выражаемого; но, тем не менее, покуда дело его не было окончательно выяснено, отец признавал обязательным для своего собственного достоинства избегать всего того, что могло бы, хоть в малейшей степени, быть истолковано в виде "желания напомнить о себе".
Лишь когда князь Вяземский, граф Блудов и другие участники торжества убедили его, что этот вечер носит "характер исключительно частного, дружеского собрания" и что лишать себя участия в нем, во имя подобных, натянутых соображений, не согласовалось бы с присущею ему прямотой действий, отец мой уступил и приехал, на это празднество. В каком порядке происходило это литературное чествование, кем именно и что было читано и декламировано, я перечислять здесь не берусь.
Знаю только, что по истечении некоторого времени сделан был перерыв и, как только приглашенные поднялись со своих мест, как Государь Наследник, через всю почти гостиную быстрыми шагами направился к тому месту, где стоял мой отец в своем скромном черном фраке, с Кульмским крестом на груди.
Протягивая ему обе руки, Цесаревич с исключительно ему присущею приветливостью выразил ему удовольствие, что видит его вновь в Петербурге после столь долгого отсутствия. "Мне только неприятно видеть вас в этом непривычном костюме", присовокупил он и затем, с полнейшим участием начал его расспрашивать о ходе его дела.
Закончил он свою беседу с отцом выражением уверенности, что дело это будет скоро окончено и что он вновь вернется, к своей прежней, столь полезной и достойной деятельности. Этот неожиданный эпизод произвел на отца самое отрадное впечатление; после стольких лет томительного испытания, подобное доказательство неизменности доброго к нему расположения со стороны Наследника Престола послужило ему весьма сильным и твёрдым ободряющим ощущением.
Выразившееся в данном случае внимание к нему Цесаревича никогда уже не изменяло ему со дня воцарения Государя Александра Николаевича, который постоянно относился к нему впоследствии с неизменным благоволением, и когда в 1863 году отца постиг первый удар, то Император Александр II, находясь в то время в Москве, предложил ему на лето особое помещение в Александровском загородном дворце, и этим помещением отец пользовался ежегодно до самой своей кончины.
Но выраженной Цесаревичем надежде, что дело отца скоро окончится, не суждено было так быстро осуществиться. Отец вернулся в феврале месяце 1849 года в Ржавец, а судьба его решилась лишь в марте 1853 года.
В то время я уже состоял на службе при Калужском губернаторе графе Е. П. Толстом и проводил зиму в Калуге. Вдруг, является ко мне эстафета из деревни с письмом от матушки, которая уведомляет меня о получении извещения, что дело отца кончено, и он принят вновь па службу прежним чином генерал-лейтенанта и назначен сенатором в Москву. В то время управлявший губернией П. Н. Клушин, разумеется, отпустил меня немедленно в Ржавец, сопутствуя меня всякими самыми душевными пожеланиями и поздравлениями.
Я уже застал отца в военном сюртуке (военная форма еще сохранялась у него в целости), и только тогда, глядя на его ясные и спокойные черты, я вполне отдал себе отчет, какая нужна была сила воли, какая железная стойкость характера, чтобы в течение десяти долгих лет, нести с таким невозмутимым достоинством это тяжелое испытание, при полном сознании своей неповинности и правоты.
О матушке я уже не говорю; по одному только сияющему лику этой неизменной спутницы его жизни можно было судить о том, что вынесла и выстрадала она за эти 10 лет и с какою непоколебимой верой ожидала и дождалась она настоящей минуты торжества.
После спешных сборов, отец мой отправился в Петербург для представления Государю. Описывая нам это знаменательное для него свидание, отец мой рассказал нам его довольно подробно; но при этом я могу еще сослаться здесь на свидетельство графа Ф. Л. Гейдена, который в тот же день, одновременно с отцом, представлялся Государю и был очевидцем этого свидания.
Николай Павлович, подходя к отцу, прежде всего, обнял его и произнес приблизительно следующие слова: "Очень рад тебя видеть, Тимирязев. Забудь прошлое; я страдал не менее твоего за все это время; но я желал, чтобы ты собою оправдал и меня". И когда отец мог только в ответ проговорить взволнованным голосом, что он уже не помнит ничего кроме милостей Его Величества, Государь возразил: "И не должен помнить и не будешь помнить; я заставлю тебя забыть прошлое".
И с этими словами снова обнял его. И действительно, Государем было сделано все, что было возможно, чтобы и в материальном отношении вознаградить несколько отца за испытанные им лишения: ему назначена была аренда на 12 лет и пожалован участок земли в Самарской губернии.
Таким образом, совершился наш переезд в Москву, где мой отец назначен был к присутствованию в 1-м отделении 6-го департамента Правительствующего Сената и вскоре занял место первоприсутствующего, в каком звании и оставался до последнего года своей жизни, когда по болезненному состоянию уже не мог продолжать службы, и сохранил лишь звание сенатора.
Великая реформа 1861 года встречена им была в высшей степени сочувственно; искренно радовался он осуществлению идеи освобождена крестьян и при этом заботливо качал головою и упорно отмалчивался, при виде тех незрелых, скороспелых приемов, которые сопровождали эту реформу. Но, неуклонно-верный своему основному принципу "буквального выполнения всего того, что принимало форму закона", он главным образом заботился о том, чтобы в своих имениях не возбуждать ни малейшего затруднения к правильному и мирному водворению нового порядка вещей.
Ни в Тамбовской деревне, ни в Ржавце, мировым посредникам не предстояло никакого труда при составлении уставных грамот.
В 1863 году неожиданно, без всякой видимой причины, с ним приключился ночью первый удар, лишивший его движения правой рукой и ногой и отчасти затруднивший свободу речи. Но голова оставалась постоянно свежей, и он принял это испытание с обычной силой воли и ясным спокойствием духа.
После лета, проведённого в Александрии, силы его настолько восстановились, что он с осени возобновил свои ежедневные поездки в Сенат и продолжал таким образом до 1866 года; но с весны 1867 года, видимо наступило постепенное угасание этого мощного, живого и сильного организма.
15-го декабря того же 1867 года он тихо уснул навеки, окружённый всей своей семьей, не дожив одного дня до своей 77-милетней годовщины.