Продолжение воспоминаний Федора Ивановича Тимирязева
Цесаревич Константин Павлович все более и более привыкал к своей деятельности и привязывался к своей варшавской обстановке; ему уже трудно было изменить ее, и он весьма неохотно ездил в Петербург, даже на самый короткий срок.
Обыкновенно он отправлялся туда летом, к 22-му июля, ко дню Ангела матери своей вдовствующей Императрицы Марии Фёдоровны и, тотчас после петергофских праздников, спешил обратно в Варшаву.
Большей частью он проживал в Стрельне, избегал по возможности всяких торжественных приемов, и исключительно посвящал себя присутствию при лагерных учениях и при смотрах тех гвардейских частей, которых он числился шефом.
"Нас подчас удивляло, говорил отец, - что Великий Князь, столь ревнивый в исполнении своих обязанностей, постоянно повторявший, что он первый из верноподданных Государя и как таковой обязан показывать на себе пример неуклонного выполнения долга, живя в Петербурге, как будто находился в каком-то раздраженном, недовольном состоянии.
Это нас тем более поражало, что, начиная с Государя Александра Павловича и обеих Императриц, все без исключения старались угодить ему и предусмотреть все, что может ему быть приятным. Это внимание естественно распространялось и на всех его окружающих, и мы все очень любили эти поездки, где нас баловали и ласкали, как почётных гостей.
Так, например, в один из таковых приездов, в угоду Константину Павловичу, я был назначен, во время петергофских празднеств, петергофским комендантом и помню, что это лестное для меня отличие было в то же время сопряжено с такой усталостью; и денной и ночной ответственностью за исправность постов и караулов, что мне случалось в полном мундире засыпать мертвым сном на четверть часа в кресле или в придворной линейке, во время катания по иллюминованным аллеям петергофского парка.
Уже годы спустя, при воспоминании этом особенном и в то время необъяснимом настроении Константина Павловича, для меня постепенно выяснялось, что в царской семье, тогда уже, по всей вероятности, обсуждался вопрос об изменении порядка престолонаследия, и рождение 17-го апреля 1818 года в Бозе почившего Императора Александра Николаевича послужило новым основанием к осуществлению намерения Императора Александра I-го назначить наследником престола Великого Князя Николая Павловича.
Я твердо убежден, говорил отец, - что Цесаревич и сам сознавал всю настоятельность этой государственной меры, что он искренно тяготился сознанием, что ему может предстоять в близком будущем эта непосильная, великая задача, и он вполне сознательно от неё отрекался; но в то же время весьма естественно, что это сознание совершалось в нем не без внутренней борьбы, и это самовольное отречение давало себя всего более чувствовать, когда он появлялся в семье и в петербургской обстановке".
Только после брака с княгиней Лович (Жанетта Грудзинская) это бремя окончательно спало с его плеч. Бесповоротно обеспечив себя от возможности какой либо перемены, он вернулся к прежнему своему настроению и предался с обычным пылом и увлечением за военные упражнения, за солдатскую выправку, за распекание и за все то, что поглощало его внимание.
Предоставленный самому себе, он в последние годы царствования Александра Павловича все менее и менее стеснялся в своих действиях, и для таких порывистых, необдуманных и страстных натур, как его, эта совершенная безответственность была крайне вредна. Отвыкая постепенно от всякого возражения против его воли, он беспрепятственно предавался своим своенравным вспышкам и, оставаясь добрым и даже великодушным по природе, подчас доходил до таких увлечений, которые ложились всей своей тяжестью не только на непосредственные жертвы его гнева, но и на всех его окружающих.
Отец неоднократно повторял, что при чувстве глубочайшей и искреннейшей преданности к Великому Князю за его несомненное, сердечное к нему благоволение, он начинал поневоле тяготиться этим положением постоянного свидетеля всех его вспышек и очевидца того неудовольствия, которое они возбуждали вокруг него.
После 8 слишком лет личной службы в звании адъютанта, отец ожидал лишь первой возможности, чтобы выйти из этого положения и покинуть Варшаву. В 1823 году этот случай внезапно представился, и он упорно за него ухватился, чтобы осуществить свое давнишнее желание.
Один из младших братьев отца, Александр, служил в то время в Литовском полку и по молодости лет совершил какой-то проступок, подлежавший по своему свойству простому дисциплинарному взысканию. Неизвестно по каким причинам, по навету ли образовавшейся вокруг Цесаревича тайной полиции или по какому либо другому поводу, но вместо ожидавшегося ареста, дядя мой Александр Семенович прямо был посажен в крепость, и наряжено формальное следствие.
Отец, следивший внимательно за этим делом и со свойственной ему строгостью и беспристрастием готовый отступиться от самого близкого ему человека, если он признавал его виновным, в данном случае видел, что этим делом руководила какая-то подпольная интрига и, под влиянием давно уже созревавшего намерения, немедленно подал в отставку и просил генерала Куруту (Дмитрий Дмитриевич) доложить Его Высочеству, что, "ввиду тяжкого обвинения, неповинно взведённого на его молодого брата, он оставаться в службе не может".
Курута несколько дней не решался доложить об этом Константину Павловичу; а тем временем дело вполне разъяснилось, дядя из крепости был выпущен с уверением, что это не будет иметь никакого дурного влияния на его последующую службу. Но отец настоял на своем, и отставка его была принята. Когда отец через г-на Куруту хотел узнать, когда Его Высочеству угодно будет принять его, чтобы проститься с ним, то Великий Князь, подумав немного, отвечал: "Не надо, пусть уезжает; я не могу его видеть".
Находясь в отставке, он ездил навещать отца и сестер в Тамбовское имение; побывал у дяди Василия Ивановича в селе Ржавце, но более всего прожил в Москве, и к этой эпохе главным образом относится его сближение с многими деятелями того времени и с избранным кружком наших великих поэтов и литераторов.
Князь П. А. Вяземский жил в то время в Москве и, находясь с ним в самых искренних и дружеских отношениях, отец сблизился с Жуковским, Пушкиным, с дядей его Василием Львовичем, с Соболевским, с графом Толстым (Американцем), Нащокиным, Денисом Давыдовым и с блестящей молодёжью того времени.
Особенно ценил он и дорожил отношениями к Вяземскому, Пушкину и Жуковскому. Он часто говорил, что "любил всей душой первого, восхищался и гордился вторым и почти благоговел перед последним".
19-го ноября 1825 г. Государь Александр Павлович скончался в Таганроге. Отец находился в Москве и тотчас после присяги принесённой новому Императору Константину Павловичу, счел более благоразумным подвергнуть себя "добровольному домашнему аресту".
"Я предвидел, что все мои московские друзья и знакомые немедленно обратятся ко мне с расспросами о том, чего "следует ожидать от нового Государя", мне столь близко известного.
Страшась лично за будущее нас ожидавшее и с другой стороны смутно предполагая, что еще должна совершиться какая-то перемена, о которой многое говорилось и обсуждалось еще в бытность мою адъютантом при Великом Князе, я боялся смутить своими сомнениями и без того уже встревоженные умы окружающей меня среды.
Ожидания мои вполне оправдались, и по целым дням к моей квартире подъезжали экипажи посетителей, желавших меня видеть и расспросить. Эта настойчивость была настолько сильна, что, в продолжение нескольких дней, я намеренно лег в постель, чтобы под предлогом болезни избегнуть всяких посещений и тяжелых расспросов".
Когда я спрашивал отца, не останавливался ли он в то время на мысли, что ему лично предстояла бы при новом Императоре блестящая будущность, он возражал, что его опасение за Россию и самого Великого Князя были так велики, что положительно заслоняли собою всякое другое соображение.
"Зная Цесаревича, как я его знал, - повторял он, - я не мог вообразить себе, что нас всех ожидает. Не говоря уже о том, что он по своему характеру и по всему своему прошлому не был приготовлен к подобному высокому и тяжкому призванию. В продолжение последнего времени, после окончания войны 1814 года, он до того отвык от Петербурга, от двора и от государственной среды, до того, так сказать, одичал в своей варшавской обстановке и привязался к Польше и полякам, что можно было ожидать самых тяжелых последствий.
Хотя мы все очень ясно сознавали, что со времени вступления его в брак с княгиней Лович, он добровольно отступился от своих прав на престол; но когда, после принесенной ему присяги, прошло несколько дней натянутого ожидания и не произошло никакой перемены, поневоле приходилось думать, что ее и не будет".
Князь Николай Борисович Юсупов случился в это время в одном из своих имений и, узнав о кончине Александра Павловича, поспешил в Москву, где он состоял тогда президентом Кремлёвской экспедиции. Ему выдана была на месте подорожная, от имени Императора Константина Павловича, и на какой-то станции под Москвой, он сидел в станционной комнате, покуда ему перепрягали лошадей.
Вдруг вбегает к нему сопровождавший его молодой чиновник и, весь взволнованный, объявляет, что "сейчас подъехал к станции какой-то проезжий курьер из Москвы и у него на подорожной значится, что она выдана от имени Императора Николая Павловича".
Старик Юсупов страшно разгорячился, объявил юноше, что он велит его арестовать за распространение "подобной нелепости"; но когда молодой чиновник принёс ему подлинную подорожную, пришлось поверить и убедиться, что это справедливо.
Наконец, совершилась присяга новому Государю и наступил предел всем колебаниям и тревогам. Ко времени коронации, в августе 1826 года, Великий Князь Константин Павлович также прибыл в Москву, и отец говорил, что он любовался им во все это трудное для него время.
Не могу утвердительно сказать, виделся ли Цесаревич с моим отцом в то время в Москве или нет; знаю только, что никакой перемены тогда в судьбе отца не произошло, и он продолжал оставаться вне службы. Для того чтобы вызвать его вновь к деятельности, потребовался другой рычаг, и заря этой новой силы занялась на его горизонте еще в 1826 году в образе моей матери.
Матушка моя происходила из рода Чернышевых. Родной дед ее был известный во времена Екатерины II-й и Павла, генерал-фельдмаршал по флоту граф Иван Григорьевич Чернышев, которого дочь графиня Екатерина Ивановна Чернышева состояла фрейлиной при Императрице Екатерине Алексеевне, сопровождала ее во время торжественного ее путешествия в Крым и затем вышла по любви за красавца Фёдора Фёдоровича Вадковского, любимца цесаревича Павла Петровича, бывшего в его царствование генерал-аншефом и шефом Павловского полка.
Матушка моя, Софья Фёдоровна, была младшей дочерью в семье и родилась 6-го февраля 1799 года. 17-ти лет, в самом расцвете красоты и молодости, вышла она замуж за молодого и красивого полковника л.-гв. Семёновского полка П. М. Безобразова и после 5 лет счастливого брака овдовела и затем постоянно проживала в кругу своей семьи, или со старухой матерью в имении Пальне, Орловской губ. Елецкого уезда, или со старшей сестрой своей Екатериной Фёдоровной, находившейся в замужестве за Н. И. Кривцовым.
Благодаря близкому знакомству с сим последним, еще со времени кампании 1812 года, отец сблизился со всей семьей, и тут возникло впервые то взаимное между отцом и матерью неразрывное чувство, которое навеки связало их друг с другом. Хотя матушка давно была вдовой и вполне могла располагать собой и своим состоянием, но, по свойственной ей мягкости и кротости характера, вполне подчинялась воле и руководству матери.
Бабушка моя, Екатерина Ивановна, была женщина необыкновенно умная и энергическая. Она прямо объявила отцу, что "ни за что не согласится на брак ее дочери с праздношатающимся человеком, который в лучшую пору сил и способностей ничего не делает и что она вообще, как дочь и жена военных людей, терпеть не может статских рябчиков", как она называла людей, носящих партикулярное платье.
Для достижения желанной цели, отцу пришлось покориться и позаботиться о приискании себе службы. В это время проезжал через Москву начальник главного штаба генерал-адъютант Дибич (Иван Иванович); он ехал на Кавказ подготовить смену Ермолова и заменить его Паскевичем, в виду начавшейся уже Персидской кампании и ожидавшейся войны с Турцией.
Мой отец был хорошо известен Дибичу по своей прежней служебной деятельности, и он явился к нему, прося принять его на службу в Кавказский действующий корпус или в свое непосредственное распоряжение. Дибич выразил на это полное согласие; но заявил только, что, по существующему порядку, отцу следует предварительно испросить на это согласия Великого Князя Константина Павловича, как бывшего своего начальника.
Отцу это условие показалось в то время весьма неприятным, тем более, что он предвидел, что Цесаревич его от себя не выпустит; но, под влиянием данного моей бабушке слова, он вынужден был подчиниться необходимости и написал письмо генералу Куруте в Варшаву, испрашивая разрешения Великого Князя поступить на службу на Кавказ.
С оборотом почты явился ответ, что Константин Павлович очень рад его возвращению на службу, но не иначе, как в Варшаву и что он предлагает ему вступить в Гродненский гусарский полк, где он по старшинству придется старшим полковником и дивизионером.
Не оставалось ничего другого, как принять предложение, и в тот же 1827 год, после свадьбы, совершенной в Москве, отец и мать отправились в Варшаву.
Для моей матушки, с минуты ее замужества до самой кончины, род человеческий разделялся только на две категории: на тех, которые знали, уважали и ценили моего отца и на всех остальных, - его не знавших и к нему равнодушных.
С первых же дней своего приезда в Варшаву, она почувствовала, что в Великом Князе она нашла человека, умеющего ценить по заслугам ее мужа, и с тех пор она неизменно оставалась преданной его памяти и не позволяла при себе кому бы то ни было укорять или осуждать его.
Очень часто, по словам матушки, звали их запросто обедать в Бельведер или вечером совершенно по-семейному на чашку чая. Княгиня Лович своим простым, приветливым обхождением придавала этим вечерам совершенно интимный характер, и матушка, сознавая вполне сочувственную атмосферу ее окружающую, позволяла себе, по живости своего характера, весьма откровенно укорять Великого Князя в его ежедневных вспышках и служебных увлечениях.
Вызываемая им на откровенность, она подчас прямо указывала на случившиеся за день или за два эпизоды его горячности и утверждала, что они не согласуются с добротой его сердца и благородными свойствами его природы. Княгиня Лович при этом одобрительно улыбалась, а Великий Князь оправдывался или добродушно отшучивался. Обыкновенно подобные споры кончались тем, что Великий Князь, как бы в отместку за нападки матушки, предлагал ей рассказать кое-что из прошлых любовных похождений моего отца в Варшаве.
При виде ужаса, изобразившегося при этой угрозе на лице матушки, Великий Князь заливался звонким смехом и наслаждался тем смятением, которое вызывал на лицах обоих супругов.
В 1828 году, в приезд Императора Николая Павловича в Варшаву, отец был пожалован флигель-адъютантом Е. И. В. с оставлением по-прежнему в Гродненском полку. В начале 1829 года родился у него его первенец, который и поглотил собою всецело внимание матушки.
Тем временем в Варшаве и во всей Польше вообще постепенно созревали и подготовлялись элементы будущего восстания и как всегда почти случается, всего менее это понимали те, кому ведать надлежало. Великий Князь все более и более привязывался к полякам и, именно благодаря этому сознанию своего к ним пристрастия, не допускал мысли, что они могут предпринять что-либо против него.
Отец говорил, что все благомыслящие и серьезные представители польской национальности не желали разрыва с правительством и употребляли усилия, чтобы не дать искре вспыхнуть. Но всеобщее настроение было уже настолько враждебно, что малейший повод мог привести к восстанию.
И этим поводом послужили молодые юнкера из польской шляхты, которые уже давно тяготились своим ненормальным и тягостным положением. Следует заметить, что Великий Князь весьма туго и неохотно соглашался па производство этих юнкеров (по истечении известного, узаконенного срока) в офицеры.
При своем все возраставшем педантизме к фронтовой службе, он чрезвычайно дорожил присутствием в солдатских рядах этих опытных в шагистике молодых людей, не желал с ними расставаться и любил щегольнуть ими в приезды Государя Николая Павловича.
Для достижения этой цели, вышколенные, опытные юнкера были лучшими руководителями в строю, и замена их новичками была бы особенно чувствительна и неприятна; поэтому и старались удержать их во фронте, с нарушением всяких сроков выслуги и повышения.
Между тем строжайшая дисциплина не ослаблялась в отношении к ним, и они подвергались всем ограничениям, существующим по закону для юнкеров: в 9 часов вечера они обязаны были возвращаться на ночлег в казармы; им возбранялось посещение театров и всяких увеселений; малейшее упущение вело к арестам и распеканиям, - словом, они не выходили из категории учеников и школьников, несмотря на то, что многие из них уже достигли зрелого возраста.
Недовольство этой молодёжи и послужило той искрой, которая произвела революцию 1830 года.
Последние дни, предшествовавшие восстанию, отец расхворался и не выходил из дома. За неделю скончался его первенец, мой старший брат. Потрясенный этим горем и простудившись на его похоронах, отец должен был полечиться, и ему налепили на грудь сильную шпанскую мушку.
В роковой вечер, матушка (находившаяся в то время в интересном положении) сидела за работой в кабинете отца, который тут же лежал на диване. Вместе с ними находился и старинный их знакомый князь Голицын (известный под именем "Jean de Paris"), и они толковали о том, что общественное настроение раздражено, что недовольство все возрастает, что Великий Князь не хочет ничему верить и т. д.
Вдруг раздался где-то в ночной тиши ружейный залп, другой, третий... Бросились к окнам; но ничего особенного не было заметно, и стрельба прекратилась. Вскоре в дверях показался камердинер отца и сделал ему за спиной матушки знак рукою. Отец вышел из комнаты и в передней застал вестового Гродненского полка, который объявил ему, что "в Варшаве бунт, что толпа обступила Бельведер, полкам велено выстраиваться и выступать".
Отец вернулся в кабинет, чтобы наскоро приготовить матушку, сбросил свою мушку, натянул кое-как мундир, вскочил на лошадь и ускакал в полк.
Покуда все это происходило, на улицах уже поднялось волнение: бежал народ, скакало войско, поднимались крики; толпа росла, и смятение сделалось всеобщее. Бедная матушка в страшной тревоге не знала, что предпринять, тем более что старик Голицын (?) до того испугался, что не отставал от нее ни на шаг и еще усиливал ее опасения.
Через полчаса прискакал ординарец от отца, с записочкой, наброшенной карандашом, в которой он поручал ей быть готовой к отъезду из Варшавы на заре вместе с главною квартирою и выступающими войсками. Можно себе представить, какая наступила суматоха в доме. Но, так или иначе, к рассвету карета была подана, и когда отец прискакал, чтобы сопровождать матушку к сборному пункту, к Бельведеру, всё оказалось готовым.
Никакие убеждения, никакие мольбы не могли поколебать Великого Князя в его решении покинуть Варшаву. Оскорбленный и пораженный в своем чувстве к полякам, он со слезами на глазах все повторял, что не желает предпринимать ничего против них, не может решиться проливать их кровь и предпочитает предоставить их собственной судьбе.
Отец не любил распространяться на счет событий этой ночи; в нем слишком страдало национальное и военное самолюбие при воспоминании об этих тяжких минутах.
Ему больно было касаться этой эпохи и высказывать свое откровенное мнение, тем боле, что, даже в это ужасное время всеобщего смятения и тревоги, выразилось со стороны Константина Павловича новое доказательство его сердечного расположения к отцу: он был назначен начальником отряда, сопровождавшего и охранявшего главную квартиру, и на первом же ночлеге Великий Князь объяснил ему, что он нарочно дал ему это назначение, чтобы он мог лично наблюдать в пути за больной матушкой.