Удар цветком по наглой роже
Постепенно Марья стала творить добро, отключая логику, по одним лишь ей известным сигналам. Такое её исступлённое благотворение вызывало у Романова недоумение и даже раздражение.
Однажды Марья сорвалась с занятий, заказала такси и помчалась в пригород к сокурснику Иннокентию Сенежскому. Кеша позвонил ей и попросил о помощи: его взяли в заложники наркодилеры и потребовали заплатить долг, который навесили на его беспутного младшего брата.
Романов трубку не брал, телефон его водителя был занят. Марья догадалась наговорить на автоответчик Грише адрес дачного посёлка, по которому направилась выручать товарища по университету.
Романов перехватил её у ворот жилкомплекса. Он был белее полотна. Злость и бешенство читались в его глазах. Он вытащил Марью из машины, расплатился с таксистом. Схватил невесту за плечи и ощутимо встряхнул, надеясь проявить в ней хоть каплю здравого смысла:
– Марья, ты в себе?
– Да что случилось-то?
– Ты не понимаешь, что твою доброту эксплуатируют? Все окрестные обалдуи цыганят у тебя деньги. Этот "попугай" Кеша уже сидит в полицейской машине и смеётся, как он ловко развёл "доверчивую курицу"!Придумал план, чтобы денег по-лёгкому срубить.
Марья неожиданно взбеленилась:
– Знаешь что! Я – в себе! И вполне предчувствовала этот финал. Просто хотела лишний раз убедиться, до какой низости может дойти неплохой вроде человек.
– Но ты же рисковала!
– Овчинка стоит выделки. Попомни эти мои слова.
Марья подошла к сидевшему в патрульной машине Иннокентию. Ей всегда было жалко его. Щуплый, вечно всклокоченный, всех кругом ругающий, пропахший сигаретами и донельзя нахальный.
Но его глаза, глаза... Удлинённые сливы, умные, и в них из-за радужек выглядывали светлячки. Она понимала, что он выёживается, потому что ему больше нечем было обратить на себя внимание окружающих. Что-то в нём вызывало в Марье сильное любопытство. Однажды даже мелькнуло: а вдруг он тоже оживший? Но нет, школу закончил в этом году, фотки его на выпускном – в открытом доступе. Он казался ей не столько злым, сколько несчастным. Или она ошиблась? А вот самое время проверить.
Спросила его участливым тоном:
– Кеша, а нельзя было просто подойти и бабосов попросить? Или сильно гордый?
Тот в ответ процедил:
– Да пошли вы все!
Она вздохнула и отошла.
На обратном пути спросила Романова:
– Что с ним будет?
– Суд решит. Штрафанут или на общественные работы сошлют. Ну и из универа попрут, само собой.
– А можно ограничиться отчислением? Без следствия и суда?
– Понял!
Затем тихо добавил:
– Простила меня за большее, а эту мелочь пузатую – тем более? Что ж, заявление писать мои юристы не будут.
Марья хмыкнула и, не поворачивая головы, попросила:
– И дай ему, пожалуйста, сколько надо денег.
Романов велел Грише зарулить в первый же придорожный карман. Выскочил наружу, как ошпаренный, подал Марье руку и вывел её наружу. Они пошли вперёд, к полосатому ограждению, отделявшему полотно автобана от березняков, тянувшихся вдоль трассы. Остановились. Помолчали.
– Марья, а есть вообще предел твоей человечности? – не выдержал Романов. – Ты потакаешь мозгляку, который мог тебя не только обобрать, но и надругаться. Ты разве не рассмотрела эту рожу хорька? У него папашка – банковский служащий, семья не бедствует. Он мелкий бес!
– Допускаю. Но если сейчас его добить, он озлобится на мир ещё больше.
– Тогда валяй, поощряй. Думаешь, в нём проснётся что-то доброе?
– Я не знаю, кто его психологически покалечил. Знаешь, отчего дети перестают расти? Потому что их никто не любит! Предполагаю, что в семье Иннокентий – отщепенец. Но стрелочницей могу оказаться я. Он своей ненавистью способен причинить мне зло. Это сложно объяснить, но ты должен мне поверить!
– Получается, мы откупимся от мерзавца, чтобы он своими чёрными мыслишками и делишками не навредил тебе?
– Как-то так.
– Ладно. Но ведь агрессивность его никуда не денется! Он не пройдёт свой искупительный путь. А если он ещё кому-то причинит горе? Ведь ты ударила его по наглой роже не хлыстом, а цветком.
Марья помолчала, всматриваясь в белоствольную берёзовую бесконечность. Повздыхала, подыскивая слова и усмиряя волнение.
– Ты прав, Романов. Ну а если у Кеши внутри шевельнётся что-то светлое? Искра Божья проснётся и возгорится костром? Просто давай сделаем, что в наших силах, и вручим его дальнейшую судьбу Господу.
– Шикарный ответ, садись, пять! Я начинаю за тебя бояться.
– А я – за тебя. Ты ведь не можешь соизмерить, и никто не может, на что Бог пошёл ради тебя, меня и всех прочих человеческих особей? Вот гипотетически, Романов, – ты смог бы отдать свою будущую кровинку на съедение вшам?
– Лекция надолго?
– Ускорюсь. Ну так отдашь сына? При этом будешь знать, что мучительная смерть твоего ребёнка в итоге преобразит в хорошую сторону некоторых их этих вошек? А?
– Вопрос врасплох.
– То-то и оно, что нам в эту тему страшно влезать. Вошки ведь не за просто так преобразятся! Нет, они совершат внутреннюю работу: осознают всю меру своей ничтожности! И как только сделают это, так из конченых паразитов начнут превращаться в прекрасных, одухотворённых, крылатых эльфов.
Романов, воспользовавшись ораторством невесты, украдкой приобнял её за талию и тут же с умным видом возразил:
– Слушай, это же непосильное задание для таких безмозглых, как этот опарыш.
– Ну ладно, я привела слишком утрированный пример. Но вернёмся к твоему гипотетическому сыну. Согласись, нормальный родитель постарается своё чадо оградить от всяческих бед. А каково было Господу отправлять Своё Чадо на невыносимые страдания? И ради кого? Ради таких вот Кешек!
Она бросила на Романова испытующий взгляд.
– Его били плётками со свинцом на концах, сдирающим кожу! Полосовали часами! А потом прибили шпилями к бревну. И всё ради нас, чтобы у нас крылышки начали отрастать. А как они будут отрастать, если на каждый укус мы будем отвечать укусом? И из безысходной сансары никогда не вырвемся. А вторую щёку – это топ! То есть, дать шанс. Третьей щеки нам не дано, поэтому вместо неё – пинок.
Романов ближе придвинулся к Марье. Они стояли, тесно соприкасаясь, и он завороженно смотрел, как её земляничные губы артикулируют вылетающие изо рта слова.
Он с каменным лицом выслушал Марьину проповедь. Солнце припекало. Наконец, придя в себя, девочка крутанулась вокруг своей оси и освободилась из объятий мужчины. Романов очнулся и встряхнулся.
– Хорошо, дам ему денег. Поехали домой, транжира за мой счёт. Время обедать!
В машине, уже на подъезде к Раменкам, он не выдержал и спросил:
– Детка, почему ты всегда уворачиваешься, когда я пытаюсь тебя обнять? Тебе неприятно?
Она смутилась.
– Не стесняйся, я жду, – подбодрил он.
– Наоборот, слишком приятно. Когда обнимает бабушка, становится тепло – душе. А когда ты, становится жарко – телу. И больше нет сил думать ни о чём!
– Да ты у меня горячая девчонка! Марья, мне нравится, что ты со мной такая откровенная. Будь всегда такой!
– А ты – со мной!
– Замётано.
Продолжение следует.
подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская