Бараки на урановом руднике Восточный, которые строил Давыдов со своими товарищами. 1990 г. Фото Александра Нестеренко. Здесь в начале 1950-х годов добывали уран для первых советских атомных бомб
В.В. Давыдов. Ленинград, 28 октября 1990 г. Фото Александра Нестеренко
ДАВЫДОВ Владимир Васильевич, 1927 года рождения, осужден на 15 лет в 1948 г. по указу от 04.06.47 г. (отменившему высшую меру наказания) с пересмотром срока до 18 лет в 1950 г. С 1950 по 1955 г. отбывал срок в Чаунском районе Чукотки, сначала на урановом руднике Восточный, затем, с 1953 г., — на урановой обогатительной фабрике в пос. Первом, в 18 км от Певека. После освобождения был дважды женат, имел троих детей. Умер в мае 1992 г. от рака легких и сердечной недостаточности. Рассказ Давыдова записан в Ленинграде 28 октября 1990 г.
Кенигсберг
Первые два года Кенигсберг восстанавливали. Были на самоохране, из тех, кто досиживал последние два-три года. А потом вышел случай, когда мне срок добавили. Еда там была очень плохая. Соленая треска — самое лучшее. Мы в темноте ходили на склад, воровали крупу, маргарин, песок. Так с месяц питались, ходили по очереди. Как-то попались. Все побросали, и я все побросал, песок — в бак с водой... Нас Володя Золотухин заложил, из политических. Но потом ему где-то кирпич на голову свалился. В лагере отношения были нормальные, главное — не доноси...
Певек
Мы прибыли в Певек около 15—18 июля 1950 года, из Ванино, на пароходе «Декабрист». Уходили из 6-й воровской зоны, все воры. И певекские суки тут их встречали, сами имели по 10—15 лет сроку. Гэбэшники их переодели в комбинезоны, синие, с ремнями, фуражки, кирзовые сапоги и ППШ с полным диском — они были верноподданные. Разбили партию по кускам: «Воры, выходи!» А вокруг еще по 20—30 человек ходит охрана. Кто-то кого-то узнает.
Как поднялся шум, что там было! Воры — камнями, суки отошли метров на 20—30, стали стрелять. Потом собак пустили, разъединили толпу на кучки и погнали — в полном смысле. Я попал в кучу на Валькумей — около 12 километров полубегом.
Было около трех часов ночи. Солнце светит: полярный день. К зоне подогнали человек сто. На вахте стоим, смотрим: что лежит на крышах, на палатках? Хлеб, камни? Это был белый хлеб.
Всем на вахте давали махорку, кусок газеты и ложку. Кто-то влез на крышу за этим сухарем... Нам говорят: идите в столовую. Кормежка хорошая, каша гречневая, горох, пополам с тушенкой. Но нам сначала только по черпаку дали — чтоб не объелись...
Урановый рудник Восточный
Питание на руднике шло от дизельной электростанции. В первую зиму горючего не было — все встало. Горячей пищи не было, хлеба не было. По ночам ходили на промысел — на склады. Что-то лежало и в сторонке, отдельно, в штабелях. Пойдут, кто похрабрей да посильней, бочку автола или солидола прикатят — топить. По дороге начальнику полведерка отложат — и ему тепло. Топили буржуйки, тут же готовили. Из муки, или крупы, которую в наволочках притащат, что-то варят, лепят. Давали консервы, сухари. Захочешь попить — наберешь снега в банку из-под тушенки, ляжешь, банку на пузо, укроешься и греешь, пока не оттает. Уголь экономили, на печку выдавали по три лопаты.
Кормежка зависела от категории. В подземке на Восточном и на 18-м километре, тем, кто шел по 1-й категории, на доппаек — это кроме того, что в лагерном пайке, — давали: 80 г мясных консервов, крупу, муку пшеничную, по 110 г масла и сахара, сгущенку или сухое молоко понемножку (около двух банок на декаду). На 2-й категории доппаек был вдвое меньше. На 18-м кухня была своя — сами жарили, варили. Мука, крупа стояли в углу: хочешь, насыпай, пеки блины, кашу вари. Масла хватало, не переводилось: за декаду кило сто было не съесть, тем более — масло было несвежее. Хлеб был белый в основном, ели сколько надо. Из-за еды свар не было. Плохо было с картошкой (съел я там за все время не больше пяти картошек), с квашеной капустой. Картошка, капуста были только сушеные. А селедка была тихоокеанская — бочки стояли свободно около столовой. Такой селедки теперь нет.
ШАЛАМОВ Варлам Тихонович, 1907—1982, писатель, автор «Колымских рассказов». С 1937 по 1956 г. — в лагерях и ссылке. Многие годы провел в колымских лагерях. Рассказ «Город на горе», откуда взят публикуемый фрагмент, впервые опубликован в Ленинграде в 1989 г. по авторскому экземпляру, хранящемуся в Центральном государственном архиве литературы и искусства.
Спецзона разрослась; вахта, изолятор, «простреливаемые» с караульных вышек, были новыми. Новыми были и вышки, но столовая была все та же, где в мое время, два года назад, бывший министр Кривицкий и бывший журналист Заславский развлекались на глазах у всех бригад страшным лагерным развлечением. Подбрасывали хлеб, пайку-трехсотку оставляли на столе без присмотра, как ничью, как пайку дурака, который «покинул» свой хлеб, и кто-нибудь из доходяг, полусумасшедших от голода, на эту пайку бросался, хватал ее со стола, уносил в темный угол и цинготными зубами, оставляющими следы крови на хлебе, пытался этот черный хлеб проглотить.
Но бывший министр, был он и бывший врач — знал, что голодный не проглотит хлеб мгновенно, зубов у него не хватит, и давал спектаклю развернуться, чтобы не было пути назад, чтобы доказательства были убедительней. Толпа озверелых работяг набрасывалась на вора, пойманного «на живца». Каждый считал своим долгом — ударить, наказать за преступление — и хоть удары доходяг не могли сломать костей, но душу вышибали. Это вполне человеческое бессердечие. Черта, которая показывает, как далеко ушел человек от зверя. Избитый, окровавленный вор-неудачник забивался в угол барака, а бывший министр, заместитель бригадира, произносил перед бригадой оглушительные речи о вреде краж, о священности тюремной пайки.
Все это жило перед моими глазами и я, глядя на обедающих доходяг, вылизывающих миски классическим, ловким движением языка, и сам вылизывая миску столь же ловко — думал:
— Скоро на столе будет появляться хлеб-приманка, хлеб-«живец». Уже есть наверное здесь и бывший министр и бывший журналист, делодаватели, провокаторы и лжесвидетели.
Игра «на живую» была очень в ходу в спецзоне в мое время. Чем-то это бессердечие напоминало блатарские романы с голодными проститутками (да и проститутками ли?), когда «гонораром» служит пайка хлеба и по взаимному условию, вернее, — из этой пайки сколько женщина успевала съесть — пока они лежали вместе. Все что она не успевала съесть, блатарь отбирал и уносил с собой. «Я паечку-то заморожу в снегу заранее и сую ей в рот — много не угрызет мерзлую... Иду обратно — и паечка цела». Это бессердечие блатарской любви — вне человека. Человек не может придумать себе таких развлечений, может только блатарь. День за днем я двигался к смерти и ничего не ждал.
Слово "норма" в ИТЛ в те годы было понятием относительным. Питание заключенных зависело от многих факторов. Но при любых обстоятельствах общее количество калорий (которые так любят считать современные диетологи), полученное от съеденного, никак не соответствовало тем трудозатратам, которых требовало от советских рабов их начальство. Не говоря уже о всякого рода опасностях, подстерегающих з/к в шахтах, на лесоповале и золотых приисках, на тех же урановых рудниках. Владимир Давыдов, его судьба, - скорее исключение из общего правила. Как показала практика, радиация действует на людей по-разному. Одни гибнут сразу, другим облучение не наносит никакого вреда. Иногда трехсотка "на живца" может быть гораздо опаснее...
Из книги «Волчий камень. Урановые острова архипелага ГУЛАГ». СПб.: ГНЦ РФ ААНИИ, 2014.
Начало темы:
1. Что мы ели в прошлом веке? Новогодняя афиша | Григорий И. | Дзен
2. Что мы ели в прошлом веке? «Меня перевели к уголовным…» | Григорий И. | Дзен