Продолжаем читать в переводе с французского языка письма Ф. В. Ростопчина к С. Р. Воронцову. На очереди два письма, посвященные заключению Ясского мира, подведшего итоги русско-турецкой войны 1787-1791 годов.
2.
От 25 декабря 1791. Яссы
Господин граф,
в моей жизни было мало таких счастливых моментов, как тот, когда барон де Бюлер передал мне ваше письмо. Оно полностью успокоило меня в моих опасениях, что я забыт вами, и, рассеяв сомнения, которые так долго мучили меня, наполнило меня новой уверенностью в вашей доброжелательности.
Итак, уловка Ростопчина, постаравшегося доказать адресату свою полезность описанием в определенном ключе смерти Г. А. Потемкина, сработала. Он получает ответное письмо. Барон де Бюлер - Карл Яковлевич Бюлер (1749-1811) родился в Штутгарте, в 1773 году был принят на русскую службу в Коллегию иностранных дел, на Ясском конгрессе состоял при графе А. А. Безбородко.
Простите, господин граф, если я предположил, что вы способны изменить свое мнение обо мне. Хотя я использовал то небольшое время, которое провел в Англии, чтобы заинтересовать вас, но судьба, свирепствующая против меня, настолько помешала мне в моих замыслах, что я не удивлюсь, узнав, что некоторые из моих действий были истолкованы в свете не в мою пользу. У меня нет других защитников перед вами, кроме моих несчастий и моих чувств, которые служили мне путеводной нитью во всех обстоятельствах, и, поскольку звание человека чести в отношении меня никогда не оспаривалось, я буду защищать его перед вами, чтобы заслужить ваше уважение и доброжелательность.
Вы совершенно правы, говоря, что невезение преследовало меня с таким же упорством, с каким я старался его победить. Плохой успех стал наградой за рвение, которое я проявил, чтобы отличиться. Возможно, я ставил перед собой большие цели, располагая небольшими средствами; но пример, который вы мне внушили, и ваши рекомендации должны были, на мой взгляд, проложить мне путь. К сожалению, опыт показал мне, что человеческие усилия ничего не могут против судьбы, и три года неудач, притеснений и неприятностей вызвали у меня отвращение от карьеры, которой я был воодушевлен и в которой я видел верный способ отличиться и сделать себя достойным почестей, которых <всем> так много оказывали и которых мне не хватало только потому, что я родился несчастным и слишком сосредоточенным на своем поведении (образе действий), стараясь избавить себя от упреков собственной совести.
Вы удивляетесь, господин граф, тому странствующему образу жизни, который я вел во время обеих войн. Вот моя история. По прибытии в Петербург я присоединился к штабу, безмятежно расположившемуся во Фридрихсгаме, и провел смотр небольшой армии, которой, как считалось, было достаточно для защиты страны и которая выглядела как обсервационный (наблюдательный) корпус во время перемирия.
Две войны - это проходившие одновременно русско-турецкая война 1787-1791 годов на юге и русско-шведская война 1788-1790 годов на севере. Фридрихсгам (ныне Хамина) вместе с южной Финляндией на тот момент принадлежал России. Закончивший трехлетнее заграничное путешествие Ростопчин возвратился в Петербург как раз в 1788 году. Назревавшая несколько месяцев война началась 21 июня (1 июля) 1788 года нападением шведов, и, следовательно, Ростопчин посетил Фридрихсгам до этой даты. Далее Ростопчин пытается объяснить свои метания между двумя фронтами.
Вернувшись в Петербург, я с нетерпением ждал начала очередной кампании. Опасаясь, что я буду командовать гвардейским батальоном и останусь только наблюдателем за боевыми действиями, я решил пойти воевать против турок. Я присоединился к принцу Ангальтскому и заслужил его доверие, а следовательно, и дурное мнение <обо мне> князя Потемкина. Эта кампания закончилась капитуляцией Бендер, и я поспешил вернуться в Россию и оставить армию, где личность вождя стала для меня пыткой.
В опубликованном в «Русском архиве» предшествующем основной переписке письме от 20 февраля 1791 года Ростопчин уточняет, что участвовал в Финляндском походе летом 1788 года. В свою очередь принц Ангальтский - Виктор-Амадей Ангальт-Бернбургский (1744-1790) - в этом же году в последний раз упоминается в камер-фурьерском журнале в записи от 12 марта, после этого дня он уезжает на юг, где участвует в осаде Очакова. Согласно камер-фурьерским журналам, принц отсутствует в Петербурге до 7 февраля 1789 года, когда он снова предстает перед императрицей. Далее принц Ангальт регулярно встречается в записях вплоть до 29 апреля, когда он снова отправляется на юг и когда с ним, без сомнения, и уезжает Ростопчин. Видимо, обусловленная недостатком войск вялая сухопутная летняя кампания 1788 года против шведов, в которой, кстати сказать, участвовал со своим кирасирским полком великий князь Павел Петрович, действительно не имела привлекательности в глазах молодого человека, и на следующий год он поспешил отправиться на юг, где совершались громкие победы. Так получилось, что уже осенью 1789 года под началом принца Виктора Амадея Ангальт-Бернбургского Ростопчин участвовал в делах при взятии Каушан (13/24 сентября), Аккермана (28 сентября / 9 октября) и Бендер (3/14 ноября). «Я видел, как турки бегали и как сдавались крепости без боя», - вспоминал он в уже упомянутом письме.
Я ждал возвращения принца Ангальтского в Петербург. Он вернулся из Германии, был назначен в Финляндию, я последовал за ним, он был убит, и именно тогда принц Нассауский взял меня под свое покровительство, памятуя о моем брате, который служил под его командованием в предыдущей кампании и взлетел на воздух на своей галере в день 13 августа.
На этот раз Виктор-Амедей появляется в камер-фурьерском журнале со 2 по 11 апреля 1790 года, далее он исчезает, а уже 4 мая объявляется о 6-дневном трауре после его кончины. Так что вторая кампания под его началом, и правда, была для Ростопчина совсем недолгой. Петр Васильевич Ростопчин, также как брат, офицер лейб-гвардии Преображенского полка, командуя шлюпкой во время первого Роченсальмского сражения, был окружен тремя неприятельскими судами и, не желая сдаваться, взорвал ее 13 августа 1789 года.
Я присутствовал во всех делах, и совсем недавно на том, где король Швеции, лишенный всякой надежды на преобладание, стал победителем, сам не зная как. Принц Нассауский, который забывал о своих неудачах так же легко, как о плохой погоде, вернулся гордый, хотя и побитый, и имел основания радоваться этому. Он был осыпан наградами и снова стал героем и адмиралом, как никогда ранее.
О принце Карле Генрихе Николае Отто Нассау-Зигене (1743-1808) уже говорилось в комментарии к первому письму, здесь добавим, что речь идет о втором Роченсальмском сражении, состоявшемся 28-29 июня 1790 года при проливе Руотсинсальми (вблизи современного г. Котка в Финляндии), крупнейшем в истории сражении гребных кораблей на Балтийском море, в котором участвовало около 500 судов.
Я рассказывал вам о той ужасной шутке, которую он хотел разыграть со мной с участием своей жены.
По версии Ростопчина, принц Нассау хотел выдать за Ростопчина свою незаконнорожденную дочь и в качестве давления на жениха тормозил его награждение по итогам кампании, обещая то орден, то звание камер-юнкера. С другой стороны промедление принца Нассау в хлопотах за награждение офицера могло объясняться его переживаниями о поражении о Втором Роченсальмском сражении, после которого он даже пытался подать в отставку.
Видя, что награды предназначены <только> для иностранцев и шпионов, я подробно изложил ему своим мысли в письме и уехал развеять свои печали в Москву. Этой весной, когда приготовления к новой войне шли полным ходом, я вернулся в Петербург, чтобы сориентироваться. Принц Вюртембергский, изъявил большое желание иметь меня при себе, я согласился, тем более что этого хотела и великая княгиня.
Ростопчин не объясняет адресату, как он оказался хорошо знакомым с великой княгиней, а значит и ее супругом великим князем Павлом Петровичем. А дело было так. В 1786 году Федор, служивший в лейб-гвардии Преображенском полку, получил отпуск для продолжения образования за границей, побывал в Германии, Англии, Нидерландах, где слушал лекции в Лейденском университете. Во время этой поездки он и познакомился в Берлине с графом С. П. Румянцевым, а в Лондоне с графом С. Р. Воронцовым. Однажды в Берлине Ростопчин крупно выиграл в карты у некоего прусского майора. Не имея возможности расплатиться, майор зазвал Федора к себе домой и показал ему коллекцию оружия, доспехов и военных костюмов. Жемчужиной собрания был механизм, элементами которого были фигурки солдат и офицеров, совершавших передвижения и построения. Вот эта коллекция и досталась Ростопчину в уплату долга, и, когда он вернулся весной 1788 года в Петербург, то о ней быстро узнали все, и к нему стали приходить офицеры, желающие ее посмотреть. Отдельно надо сказать о фигурках солдат и офицеров, в то время они заменяли живых солдат и использовались для обучения военной стратегии и тактике как наглядное пособие, когда можно было пошагово разыгрывать «на ландшафте» сражение и обсуждать его с опытными боевыми офицерами. Узнал об этой коллекции и Павел Петрович, в результате чего Ростопчин привез собрание к великому князю, и, когда тот выразил свой восторг, подарил эти редкости наследнику, посчитавшему Федора знатоком военного дела и своим верным сторонником.
Я отправился с принцем и потерял его в Галаце. Я снова оказался под игом (Потемкина. - Т. В.) вместе со всеми; я заболел, и в это время смерть нанесла потрясающий удар. Великий человек ушел, не унеся с собой из этого мира никаких сожалений, кроме сожалений людей, разочаровавшихся в своих надеждах, и слез гренадеров его полка, потерявших вместе с ним привилегию безнаказанно воровать. Что касается меня, то я рад, что мы знаем дату его смерти, потому что дата падения Колосса Родосского неизвестна.
Господин Самойлов, назначенный первым полномочным представителем, предложил мне поработать на конгрессе. Я был там в качестве секретаря. Приехал граф Безбородко и подтвердил этот выбор, и после отъезда г-на Машкова написание журнала или протокола конференции было поручено мне.
Александр Николаевич Самойлов (1744-1814) - генерал-поручик, принимавший участие в штурмах Очакова и Измаила, был уполномочен продолжать вести переговоры с турками после смерти Г. А. Потемкина и до приезда А. А. Безбородко.
Я очень огорчен, что не получил вашего письма: оно избавило бы меня от многих неприятных минут, которые я потратил на поиски того, чем я мог иметь несчастье вас огорчить. После положительных заверений, данных мне в Петербурге, о согласии императрицы сделать меня камер-юнкером, я был убежден, что мне достаточно лишь напомнить ей мое имя. Я вижу, что принц Нассау, господин Турчанинов и некоторые другие, не довольствуясь тем, что были несправедливы <один раз>, продолжали с удовольствием злоупотреблять моей доверчивостью. Но поскольку это произошло, я очень этому рад. Такие <их> поступки освобождают меня от чувства благодарности, а это чувство очень больно выражать по отношению к людям, которых вы не уважаете. Я не верю, что должность, которую я занимаю сейчас, может дать мне право претендовать на какие-то большие награды. Я надеюсь только на вас. Для меня невозможно найти более достойного покровителя. В Новый год я стану капитаном; произвести меня в полковники было бы слишком. К тому же война закончилась, и с ней служба теряет всю свою привлекательность. Армия заполнена иностранцами, людьми без веры, казаками, у которых самые красивые полки - все это создания покойного князя. Только те, у кого не было доступа к нему, остались майорами. Есть два десятка примеров, когда люди из сержантов гвардии за два года, а другие меньше дослужились до подполковников, и мое единственное утешение - это то, что я не ушел из гвардии, как намеревался сначала. Дай Бог, чтобы порядок восстановился, но уважение к чинам утрачено. Здесь никогда не слышали, чтобы называли причину, почему такой-то был выдвинут; но говорили, что это подполковник, майор <по ходатайству> госпожи такой-то. Вот мои причины стать камер-юнкером и постараться составить о себе хорошее мнение, чтобы использовать в дальнейшем. Меня уверяют, да я и сам знаю, что это звание дается легко; но его нужно получить, а я так неудачен в своих замыслах/планах. Мне дают заверения; защита сваливается на все ребра моего тела; но нам так много обещают, что в итоге ничего не делается. Я стал подозрительным. Жестоко, никогда никого не обманывая, раз за разом видеть себя обманутым.
К кому после этого обратиться? Полный слепой веры в вашу доброту, я жду своей участи. Я хочу, чтобы Вы были ее автором. Напомните с вашей стороны графу Безбородко, когда речь пойдет о вознаграждении тех, кто работал на конгрессе, и я обязательно добьюсь того, чего желаю, и буду иметь право всю жизнь гордиться своим покровителем.
Судя по всему, мир будет подписан через три недели или раньше, если только совершенно непредвиденные препятствия не задержат его заключение. Бароцци, посланный от графа Безбородко к великому визирю, вернулся и, похоже, успешно выполнил свое поручение.
Иван Степанович Бароцци (1760-1822) - российский дипломат.
Совершенно невозможно, чтобы переговоры затянулись надолго: ведь граф Безбородко по прибытии сюда в письме (которое является образцом великого красноречия) турецким полномочным представителям открыто объяснил о своем намерении не терять времени даром и потребовал очень решительных ответов. Если в данный момент и возникнут какие-либо трудности, то только с нашей стороны. Мы жестко ведем переговоры с посланцами Великой Порты и очень часто даем им понять, что съезд в Яссах - это не съезд в Систове и что мы обходимся без посредников.
С декабря 1790 года в Систове (ныне город Свиштов в Болгарии) проходили мирные переговоры, по результатам которых 4 августа 1791 года был подписан мир после австро-турецкой войны. На Священную Римскую империю в ходе переговоров активно давили Англия и Пруссия, в результате чего мир был заключен сепаратно (отдельно от союзника - России) и с утратою всех территориальных приобретений.
Великий визирь и чума находятся в Шумле; мы приняли все необходимые меры предосторожности, чтобы остановить распространение заразы и не допустить ее проникновения в наши районы.
Город Яссы, всегда грязный и нечистоплотный, опустел после того, как тело князя Потемкина со свитой покинуло его улицы. Два месяца назад это была настоящая больница. Лихорадка нанесла ужасный ущерб, и к августу на Дунае заболели две трети армии. Болезнь проявлялась ознобом и бредом. Через четыре дня опасность <для жизни> походила; но требовались недели, чтобы прийти в себя и восстановить силы. Эти лихорадки, которые, казалось, утихли, возвратились при влажной погоде и унесли жизни нескольких человек, в том числе полковников графа Гуровского и молодого Рибаса. Последний был кавалером орденов Святого Георгия и Святого Владимира третьей степени. Он был награжден золотой шпагой, благодаря своей храбрости и протекции старшего брата, который командует флотилией, и, рассказывая о своих подвигах, приводил в доказательство большой крест Св. Георгия и великолепную шпагу, с помощью которых императрица заставляет <других> поверить в его доблесть. Этот человек благодаря своим проискам был в хороших отношениях со всеми, с кем хотел, и делал невероятные усилия, чтобы добиться успеха у графа Безбородко, чья предупредительность и честные манеры сулили ему успех.
Гуровский - возможно, Ян Непомуцен Гуровский (?-1791); Рибас - Эммануил Михайлович де Рибас (?-1791), потерял правую руку при осаде Очакова, участвовал во взятии Измаила, умер 12 июня 1791 года от тяжелых ранений.
Господин Павел Потемкин болен, и полагают, что слабость сведет его в могилу. Его брат Михаил, приехавший из Петербурга, чтобы уладить дела с комиссионерами и ревизовать чрезвычайную сумму, тщетно поискав, уехал, убежденный, что имеет верную возможность навредить господину Попову, своему врагу; но смерть помешала его замыслу, заставив его внезапно скончаться в своем экипаже в 100 верстах от Киева.
Генерал-поручик Павел Сергеевич Потемкин (1743-1796), параллельно с участием в боях исправляющий должность генерал-губернатора в Кавказском наместничестве, - дальний родственник князя Потемкина, участник взятия Измаила. Ф. В. Ростопчин не мог не знать, что именно из-за конфликтов с П. С. Потемкиным С. Р. Воронцов в 1776 году оставил армейскую службу. Генерал-поручик Михаил Сергеевич Потемкин (1744-1791) - генерал кригс-комиссар (главный уполномоченный по снабжению и денежному довольствию армии). Генерал-майор Василий Степанович Попов (1745-1822) - правая рука князя Потемкина.
Раздел имущества князя еще не состоялся; наследники подчинились решению императрицы. Князь Потемкин оставил некоторое количество долгов, 70 000 крестьян в Польше, 6000 в России и на 1 500 000 рублей алмазов. Самое замечательное, что он полностью забыт. Его память не будет достойна благословений грядущих поколений. Он в совершенстве владел искусством превращать добро во зло и вызывать ненависть к себе, в то же время расточая блага наглой рукой. Казалось, он специально старался принизить человека любого класса, желая поставить себя выше него. Вы не представляете себе, господин граф, какой вред нанесла его последняя поездка в Петербург многим людям, репутация которых до тех пор была незапятнана. Низость восторжествовала над высокомерием и наигранными чувствами. Последней манией князя Потемкина было изображать из себя влюбленного во всех женщин и завоевать себе репутацию повесы/развратника. Этот проект, каким бы нелепым он ни был, тем не менее имел полный успех. Он с легкостью добился видимости того, к чему стремился, и это стремление ввести в заблуждение о себе публику, разоблачило все петербургское общество. Мало кто заслужил право похвастаться своим поведением. Женщины соперничали за внимание принца, как мужчины соперничали за чины. Были ссоры из-за подарков, приглашений и так далее. Князь обещал всем, но никто ничего не получил. Его кредит падал; его почти уволили, и он уехал, истратив за четыре месяца 850 000 рублей, выплаченных Кабинетом, не считая особых долгов.
В связи с этой бранью вспоминается письмо П. А. Бибикова А. Б. Куракину с бранью на князя Потемкина, написанное 6 мая 1782 года и перехваченное соглядатаями Екатерины II, в результате чего Бибиков едва не был казнен и только по ходатайству Потемкина отправился в ссылку в Астрахань. Доверяя бумаге оценки в подобном ключе, Ростопчин должен был посылать письмо с надежным курьером, а не почтой и быть уверенным в том, что адресат разделяет его видение.
Его смерть нанесла вред господину Каменскому, который оказался здесь самым старшим из генералов. Он наделал столько глупостей и так сильно надоел императрице, что она приказала ему ехать в Москву. Господин Каховский командует здесь так, что его не видно. Ему не хватает власти, и он не смеет ничего делать.
Любопытно, что в данном письме Ростопчин более критически относится к Каменскому, чем в предыдущем, где взятие Михаилом Федотовичем командования на себя выглядит как правильный и естественный шаг. При этом за М. Ф. Каменским стоял П. А. Румянцев, также конфликтовавший с Потемкиным. Казалось бы, Федор Васильевич должен был по крайней мере выражать сочувствие Каменскому, который, взяв командование, начал ревизию, которой отказался подчиняться ближайший помощник Потемкина В. С. Попов, настаивавший на кандидатуре М. В. Каховского (1734-1800). В результате конфликта подчиняться Каменскому отказались и другие генералы Потемкина, а императрица предпочла дать знать Каменскому о своем неудовольствии и закрыть глаза на растрату денег своим фаворитом и его подчиненными.
Графы Потоцкий и Ржевуский все еще здесь. Их партия в Польше становится очень могущественной. На сейме <даже> голосовали за то, чтобы избрать первого королем (кандидатом в короли. - Т. В.).
Видные польские магнаты графы Станислав Щенсны Потоцкий (1751-1805) и Северин Ржевусский (1743-1811) прибыли в Яссы, чтобы обсудить совместную с Россией борьбу с новой польской конституцией, эта борьба завершилась созданием в мае 1792 года Тарговицкой конфедерации, вторжением русских войск в Польшу и в конечном счете ликвидацией Польского королевства.
Войска республики стоят на границах и делают вид, что хотят защищаться, но пока не доходит дело до оружия.
Скорее всего, речь идет о сторонниках прежнего польского устройства, отвергавших конституцию от 3 мая 1791 года, ликвидировавшую шляхетскую демократию и устанавливавшую конституционную монархию.
Простите, господин граф, длину этого письма. Мне пришлось рассказать вам о моих несчастьях и о моей признательности за тот интерес, который вы ко мне проявляете. При первой же возможности я сообщу вам новости о событиях, которые должны произойти. Я поспешу сообщить вам о заключении мира. Я планирую уехать раньше графа Безбородко, чтобы повидаться с отцом в Москве. Если вы захотите мне что-нибудь сказать, будьте любезны адресовать ваше письмо господину вашему брату в Петербург. Простите за вольность вставить письмо господину Кочубею.
По-видимому, к своему письму Ф. В. Ростопчин приложил письмо их общего друга В. П. Кочубея - дипломата, племянника А. А. Безбородко. Однако верной оказии, чтобы отправить письмо, не было еще несколько дней, и оно вполне ожидаемо получило продолжение.
3.
От 29 декабря 1791. Яссы
Господин граф,
мое письмо не ушло из-за счастливого события этого дня. Я взял его <у курьера> обратно, чтобы вставить это дополнение, более интересное, чем все, что я имел честь сообщить вам ранее. По прибытии Бароцци 27-го состоялась конференция, на которой турки полностью согласились принять две статьи, которые вызывали с их стороны трудности. Одна из них заключается в том, что Порта берет на себя ответственность за все беспорядки, совершенные народами, проживающими за рекой Кубань; другая - это обязательство Порты выплатить из своей казны все убытки, причиненные каперами подданным Российской империи. Все, что осталось после этих двух статей, это денежная компенсации военных расходов, которая не была включена в основной текст договора, но была выделена в отдельную статью, которую турки никогда не хотели брать со стола, где они оставили ее в тот день, как она была им предложена. В конце концов взяв ее, они согласились провести на следующий день конференцию по этому вопросу, но граф Безбородко избавил их от этой неприятности неожиданным сюрпризом: он пришел в конференц-зал и сообщил им, что Ея Императорское Величество, желая обеспечить безопасность своих границ, видя добрую волю, с которой господа полномочные представители Великой Порты удовлетворили ее требования, отказывается от статьи о компенсации и дарует мир.
Туркам было трудно в это поверить, настолько они были очарованы. Их благодарность была соизмерима с признательностью, которые должен был вызвать у них этот великодушный поступок. Подчеркнутые строки взяты из протокола. Я хотел послать вам копии всех статей мирного договора, но граф Безбородко посоветовал мне этого не делать, так как это письмо будет доставлено по почте в Варшаву.
Г-н Марков уезжает в Петербург. Это моя противоположность по счастью: через три года из майора он станет генералом и будет награжден орденами.
Граф Ираклий Иванович Морков (Марков) (1753-1828) при штурме Измаила (в декабре 1790 года) командовал одной из колонн и по отзыву А. В. Суворова «как самый храбрый и непобедимый офицер». Привез в Петербург донесение о заключении Ясского мира и был пожалован чином генерал-майора.
Г-н Бюлер-младший отправляется в Вену; г-н Татищев, гвардейский офицер, в Константинополь; еще один с таким именем - в Неаполь; Бороздин, подполковник, в Варшаву.
Бюлер-младший - вероятно, Андрей Яковлевич Бюлер (1763-1843), младший брат Карла Яковлевича, секретарь конгресса в Яссах. Насчет Татищевых - возможно, гвардейский офицер - это премьер-майор лейб-гвардии Преображенского полка Николай Алексеевич Татищев (1739-1823), а тот, который был отправлен в Неаполь - вероятно, Александр Иванович Татищев (1763-1833) - премьер-майор Новотроицкого кирасирского полка, участник взятия Очакова. Бороздин - Михаил Михайлович Бороздин (1767-1837), в 1791 году волонтером участвовал в русско-турецкой войне в составе корпуса Н. В. Репнина. Участвовал в сражении под Мачином.
Мне <тоже> предстояло ехать, потому что граф предложил мне это, и, поскольку я поблагодарил его за это, то он был так любезен, что выбрал для меня более приятное поручение: он послал меня через пять дней с последними тремя протоколами к императрице, сообщая ей, что я их составитель. Я не знаю, что принесло мне это доказательство его доброжелательности; но я считаю, что обязан вашей рекомендации. Генерал Самойлов уезжает через пятнадцать дней с ратификацией великого визиря. Он берет с собой Раевского, внучатого племянника покойного князя. Граф Чернышов доставит ратификацию великого сеньора <султана>, и тогда немедленно состоится возвращение графа Безбородко.
Матерью будущего героя Бородинского сражения Николая Николаевича Раевского (1771-1829) была сестра А. Н. Самойлова. Граф Чернышев - ротмистр Конной гвардии Григорий Иванович Чернышев (1762-1831).
Простите, господин граф, беспорядок в этом письме: радость ввела меня в растерянность. Я люблю свою страну, хотя и несчастен в ней, и я вижу, как она обретает новый блеск, а Государыня увенчивает себя славой, предназначенной только для твердых душ. Если в этой войне вы не проявили свои военные таланты, так как <находились> вдали от мест, где победа была так легка, вы оказали услуги, достойные вашего гения и вашей прекрасной души.