Лик Спасителя причудливо усмехнулся в огне свечей, и, словно искушая, представил ему облик строптивой боярыни в ту пору, когда она молодкой была… Все вокруг в один голос твердили: создал же Господь Бог диво дивное! Будто ангел с земли сошел, особливо, когда в церкви молится.
Женщины при дворе удивлялись: как же это так? По этикету знатным боярыням полагается густо лицо белилами покрывать, брови сурьмить, щеки румянить... А она, презрев все правила, просто так ходит! Феодосия в ответ на их упреки с улыбкой говорила, что когда перед Господом в накрашенном виде на суд предстанет, он ее может не узнать. И что тогда? Кто ей грехи на Страшном суде отпустит? И так это уверенно говорила, что остальные смущались: а вдруг и впрямь, права боярыня? Поспешили краску с лица смыть... Да только не надолго их хватало. Через день вновь за старое взялись.
Каждый раз, слушая ее речи, государь думой задавался: кто знает, какие они на небесах, эти самые ангелы? Вдруг и впрямь похожи на Феодосию? И тут же одергивал себя — не богохульствуй, не сравнивай земную женщину с небесными хранителями!
Но справедливости ради, следует признать, хороша, ох, и хороша была боярыня! Брови, словно ласточки крылами, взмахнули, а кожа на лице нежнейшего белого цвета и вся словно изнутри светилась. Пухлые губы были столь причудливо изогнуты, что невольно к ним устами прикоснуться желалось, хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как этот душистый бутон раскрывается.
При этом никоим образом нельзя сказать, что Феодосия Прокофьевна овцой безропотной была. Умела за себя постоять, а уж ежели в гнев входила, тут ее остановить невозможно было. Когда уста свои сахарные открывала, казалось, глухие от звуков ее голоса враз слух обретали.
Вся, будто изнутри загоралась, того и гляди огнем вспыхнет. Золотистые косы, пусть и прятала их старательно под головные уборы, нет-нет да выбивались предательскими прядками во время речей пламенных. Ох, как же ему хотелось в такие минуты этими локонами поиграть да на палец накрутить, шелковистость их желая почувствовать.
Стан у Феодосии, не в пример остальным боярыням, такой тонкий был, что, казалось, его одной рукой обхватить возможно. А сама в разговоре умела как-то диковинно, словно ящерка, изгибаться и столь кокетливые позы принимать, что невольно к груди прижать хотелось, лишь стук ее сердца услышать...
А очи чудные… Ни у кого не видел таких необыкновенных глаз, при одном взгляде в которые, голова кружится начинала. Не зря, ох, нельзя протопоп Аввакум писал ей: «Глупая, безумная, безобразная выколи глазища те свои челноком, что и Мастридия».
Как знать, быть может старец прав был, когда подобное начертал. Поступи вдова Морозова подобно Мастридии Александрийской, вероятно, он и сам бы успокоился, не поглядывал на нее с нескрываемым вожделением и перестал всякие мысли греховные запускать, а потом на исповеди духовнику каяться, естественно, имени не называя.
Ко всем прочим достоинствам боярыня отменным вкусом о обладала. При ее богатстве могла бы только в одной парче ходить и с головы до ног себя драгоценностями увешивать. Она же, умом своим острым понимая, что в дорогих каменьях да злате краса ее затеряется, старалась роскошью не поражать.
В любом одеянии смотрелась настолько изысканно, что всех других вокруг себя затмевала. При дворе женщины ей особенно не завидовали, напротив, многие, как и покойная Мария Ильинична, старались с нее пример брать. Взять хотя бы головной убор треух, который Феодосия первой из московских боярынь примерила. Потом почти все боярыни в холодную пору его одевать стали, оценив тепло и удобство.
Не секрет, единоутробная сестра, царевна Ирина обожала общаться с грамотной боярыней, вести с ней духовные и светские беседы. Иногда по несколько часов заперевшись сидели и никого к себе не пускали, предварительно верных девок у дверей выставив, чтобы никто не подслушал. Остается только догадываться, какими острыми эпитетами они награждали окружающих и как в них Наталье Кирилловне доставалось.
Да что там Ирина Михайловна! Даже любимый воспитатель, Борис Иванович Морозов зело уважал молодую боярыню и довольно много с ней общался, ставя всем в примере ум и грамотность...
Однако нет ничего вечного в этом мире, все течет, все изменяется. Так случилось и в его отношениях с боярыней, которая в глазах общества стала символом старой веры, а этого он никак позволить не мог. Ибо он — великий правитель, пусть и названный поданными Тишайшим. Его воле никто, и тем паче бабенка глупая, не смеет перечить.
Публикация по теме: Феодосия-Федора, часть 67
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке