На плечи 14-летней Иришки легла тяжкая доля: ей предстояло заботиться о своей прабабушке, Анастасии Фёдоровне, которая достигла почтенных 90 лет. В этот момент, осознав всю тяжесть ответственности, Иришка почувствовала, как груз заботы об этой пожилой женщине давит на её юные плечи.
Свою настоящую бабушку Иришка вовсе не знала, да и знать не могла. Она погибла 20 лет назад. Несчастный случай. Все её функции на себя взяла прабабушка. Поэтому в семье её звали просто бабушкой.
В свои годы бабушка была уже довольно немощной, и это было обусловлено не столько возрастом, сколько истощением организма. Постепенно годы и болезни принесли свои печальные плоды: множество травм, которые когда-то не давали ей покоя, сейчас одолели её окончательно. Очередной удар судьбы держал её в постели, и всё время она проводила в своих воспоминаниях, сидя в тени затуманенных мыслей.
Конечно, это бремя Иришка несла не в одиночку. Ей помогала мама, которая работала не покладая рук, чтобы обеспечить и себя, и свою любимую дочь. Но, несомненно, большую часть работы брала на себя сама девочка. Она не могла остаться в стороне, хотя временами пыталась убедить окружающих, что справляется с этим тяжёлым бременем одна. На самом деле, мама каждый раз говорила:
— Сходи к бабушке. Я ей супчик сегодня приготовила. И покорми её, дочка, сама она уже ложку держит плохо. И уберись там как следует.
Ирина невольно вздыхала, зная, что её ждёт не только кормление, но и уборка в квартире. И это «уберись» особенно сильно раздражало её. Как будто речь шла не о чём-то простом, типа протереть пол или помыть посуду. Она не могла не задаться вопросом, почему надо делать все эти вещи, ведь другие дети её возраста могли беззаботно гулять и наслаждаться детством. В то время как её нагрузка растягивалась за пределы её маленького мировосприятия.
Анастасия Фёдоровна не вставала, и сопутствующие сложности становились её обычным кругом жизни. Туалет, как для больших и маленьких нужд, обернулся для неё настоящей проблемой. Поэтому, к сожалению, уборка в доме заключалась неоднократно в смене постельного белья, ведь бабушка пачкала его, переворачивая еду прямо на постель. От этого стиральная машинка в её доме практически никогда не умолкала.
— Почему я должна это делать? — иногда возмущалась Ирина.
Но её мать обычно не отвечала на эти вопросы. Просто повторяла:
— А кто кроме нас, дочь? Больше ведь никого у нас нет.
Это было правдой. И правда эта давила на Иришку, и хотя она понимала порой лучше других, всё равно ощущала себя несправедливо обделённой. В её окружении другие дети не знали, что такое ответственность.
Когда Иришка особенно упрямилась, мама приводила свои аргументы:
— Ведь бабушка с самого твоего рождения ухаживала за тобой. Представляешь, как ей уже тогда было тяжело? Вот тебе сейчас 14, ты молода и полна сила, а ей 90. Она ведь с тобой возилась, когда ей уже было 76 лет.
— Как ты можешь проводить такие сравнения, мама? — возражала Ирина. — Это ведь совсем другое: ухаживать за маленьким ребёнком и взрослым человеком!
Мама терпеливо отвечала:
— А ты думаешь, с маленьким ребёнком возиться проще?
— Думаю, что значительно проще, — упрямо настаивала Иришка.
— Ты ещё маленькая, глупенькая. Ты бы видела себя в детстве, сколько она от тебя натерпелась. Мы обе терпели, но ей доставалось особенно сильно. Я ведь и тогда была на работе, мы втроём никак бы не прожили на одну бабушкину пенсию. И ты ей задавала такие концерты с утра до вечера.
— Всё равно это как-то по-другому. Нельзя сравнивать, — упрямо и по-детски спорила Иришка, но делать было нечего. Она шла выполнять свои обязанности.
Особенно тяжело было ей в то лето, последнее лето бабушки. Анастасия Фёдоровна вела себя так, что Иришка впоследствии не могла сдержать своего недовольства, называя её поведение отвратительным. Швырялась ложками, переворачивала тарелки прямо на постельное бельё. Или, когда была совсем не в духе, заставляла Иришку по нескольку раз её переодевать. Это создавало напряжение и угнетало Иришку, которая стремилась выполнить свою работу как можно лучше.
— Быть того не может, я же только что всё убрала, — с досадой произносила Иришка и в десятый раз заглядывала под одеяло бабушки. — Нет, не может быть! Ну, бабушка, как же ты так? Почему всё за один раз сделать нельзя?
Бабушка только ехидно улыбалась в ответ, а это особенно злило девочку. Иногда Иришка не выдерживала и прямо выговаривала бабушке все свои обиды. После этого, конечно, извинялась, но что-то в её словах звучало немного неискренне.
Кормить бабушку приходилось минимум двадцать минут, а то и все тридцать. И в какой-то момент Иришка заметила странную закономерность. Как-то Ирина решила посолить бабушкин суп и случайно добавила слишком много соли.
— Как теперь быть? — задумалась она, оглядывая пустую кухню. Другой еды не было, и, собравшись с мыслями, отнесла то, что получилось. Бабушка попробовала ложку супа, скривилась и махнула рукой, мол, я это есть не собираюсь.
— Ну что, ба, ты не хочешь суп? — не унималась Иришка. — Другой еды всё равно нет. Ладно, я тогда побежала гулять, жалко в доме плесенью покрываться в такую прекрасную погоду!
Она успокаивала себя тем, что, если бы бабушка была действительно голодной, то ела бы и не морщилась. А так, значит, действительно не хочет. Однако эта методика начала работать. С тех пор Ирина начала активно применять её на практике, хотя не каждый раз: бабушкины кулинарные предпочтения она к тому времени знала отлично.
Например, Анастасия Фёдоровна на дух не переносила свинину. Одно лишь варево из свинины — и Иришка быстро убегала из дома. Бабушка возмущалась, трясла руками, а Иришка с облегчением сбегала на пляж, к своим сверстникам, где она могла беззаботно купаться и загорать, валяясь на горячем песке. И не думать ни о чём.
Но в последние недели Анастасия Фёдоровна не ругалась на внучку, когда та приносила свою «еду». Зато по-другому смотрела на неё, и этот холодный, пронизывающий взгляд с укором заставлял Ирину избегать зрительного контакта. Взгляд бабушки был полон горечи, недовольства и словно тяжелого, невыносимого сожаления. Он пугал девочку, а иногда даже заставлял сердце сжиматься от чувства вины.
Наступала осень, и дни наполнились серостью школьных забот. Лето закончилось, и тут мама сообщила дочери о плохом состоянии бабушки: скорая забрала её в больницу. А потом прогремела печальная новость — бабушки не стало. В тот момент Иришка почувствовала облегчение: нет больше этого тяжкого груза, не нужно было больше тратить на всё это своё время.
— Свобода! — ликовала Иришка, но радость длилась недолго. Через две недели, возможно, три, на место радости пришла опустошённость. Ирина постоянно вспоминала все свои пригрешения и обиды, которые нанесла бабушке, и тот самый взгляд, полный укора.
* * *
И вот пролетели семь лет, и Ирина сама стала матерью. Теперь у неё был опыт материнства, который позволял ей делать сравнения. Её ребёнок был на редкость капризным. Её мама признавала, что даже Ирина такой в детстве не была — её сын был каким-то особенным. Порой он, будучи столь юным, проявлял удивительную жестокость, что вызывало недоумение у окружающих.
Еда слишком горячая — плохо, холодная — есть не стану вовсе.
— В следующий раз будете умнее, — читалось в его взгляде.
Бывало, что он не только отказывался от еды, но и швырял бутылочку с молоком в лицо своей мамы. Или закатывал истерику по малейшему поводу. Муж Ирины всё реже находился дома, и ей порой казалось, что он делает это специально.
— Ну, вот нельзя столько работать, — выговаривала она мужу.
— Сколько, столько, — парировал он. — Я должен обеспечивать вас. Дома я работать не могу, здесь непозволительно шумно. Поэтому я тружусь в офисе. Логично?
Конечно, логично. Муж был прав, но всё равно было как-то гадко на душе. Как-то в гости к Ире пришла её мама, и они занимались повседневными делами. Неожиданно Иришка сказала:
— Помнишь, мама, я выгововарила, что с маленьким ребёнком сидеть проще, чем с бабушкой?
— Помню, дорогая. А ты это к чему? Бабушку вспомнила? — спросила мама.
— Если честно, я про неё никогда не забываю. Я помню о ней всегда. И знаешь, что я тебе скажу — ерунда это всё. Как показала практика, сидеть с маленьким ребёнком значительно сложнее, особенно с моим ребёнком.
— Я ненавижу себя за всё это, ненавижу, — тихо шептала Ирина.
Особенно тяжко ей было в те моменты, когда она, сорвавшись, не справившись с эмоциями, отчитывала своего сына за очередной проступок. Сын не ревел, нет. Он смотрел на неё не по годам мудрым, презрительным, тяжёлым и полным укора взглядом, с которым Анастасия Фёдоровна смотрела на неё в те непростые времена. Конец истории.
Читайте другие тематические истории: