Начну с этого - интересные истории и рассказы.

Солнце плавило асфальт, и даже тень от старой ивы казалась горячей. Артём сидел, прижавшись спиной к шершавому стволу, и чувствовал, как жара въедается в кожу. Ему было шестнадцать, и этот возраст ощущался как натянутая струна: слишком много напряжения и слишком мало права на ошибку. Он не хотел сюда приходить, но дома было ещё хуже: тишина, в которой слишком громко звучали старые слова отца. Воспоминание накатывало, как волна: ему семь лет, смех, резкий толчок, и он летит за борт. Лодка уже отошла метров на двадцать...

Три удара лапой по стеклу — и ночь перестала быть тихой. Я не хотел ни во что влезать, но выбора мне не оставили. Котов я не люблю. В детстве один дворовый котяра вцепился мне в руку — шрам на запястье до сих пор. С тех пор просто держусь от них подальше. Ничего личного — просто не моё. Высокий, сухощавый, вечно будто наготове. Так меня обычно и видят: не злой, не добрый — просто тот, кто первым заметит, что что-то не так. И сегодня это сработало. — Э‑э… — я машинально провёл ладонью по чему-то мягкому и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся...

Я ставлю кастрюлю на плиту, и запах ударяет в нос: укроп, лавровый лист, картошка, которая начинает отдавать свой дух. Тот самый запах, от которого мне до сих пор не по себе. Про дом. Про то, как он пахнет, когда в нём кто-то готовит. Сегодня у меня наконец-то получился борщ. Ну, почти как у бабушки. Дед сел, поел, помолчал, потом кивнул: — Нормально. Сытно. Я знаю, что он не хвалит вкус. Он хвалит старание. Но сегодня мне и этого достаточно. Мне тогда было пятнадцать. У меня были законные каникулы...

— Давай полку протрём, — сказала она буднично, провела пальцем по верхней кромке и показала серый след пыли. — Пыль уже глотать начинаем. Он покосился на полку, будто она просила подвинуть не мебель, а стену: — Да ладно, она же весит две тонны. Как они её вообще припёрли сюда? — Не двигать. Просто книги сними сверху. Я протру, пока ты футбол не начал смотреть. Он вздохнул, потёр шею: — Ладно. Только быстро. Подтащил табуретку, влез на неё. Снимал книги одну за другой и ставил аккуратным рядком на соседнюю секцию — чтобы не рассыпались, чтобы всё по порядку...

То утро было обычным: вагон метро, толпа, локти в бока. И в тот момент я даже не ценила этого. Ведь обычное — это когда тебя просто не трогают. А он решил, что ему можно. Притиснул к поручню и сжал бедро так, будто это не тело, а дверная ручка. Я не кричала. Не было смысла. Толпа смотрела сквозь меня. Потом был протокол. В нём всё выглядело ровно наоборот. А суд только подтвердил написанное. И тогда я поняла: справедливость тут не про правду. Она про то, у кого лучше слова ложатся на бумагу. Но у меня были не слова...