Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
Я уже указал на основные принципы воспитания, каких придерживались педагоги Вакербартского пансиона. Будили нас, довольно рано: зимою в 6 часов, а в летнее время часом раньше, барабанным боем, что лежало на обязанности Онкеля Букка.
Это был шурин директора, красивый блондин-холостяк, лет 36-ти, с кудрявой головою и "мастер на все руки", за исключением, однако же, наук. Жизненный его путь был самым пестрым, можно сказать: романтическим.
Юношей еще (говорила молва) состоял он солистом по балетной части при какой-то странствующей труппе актеров, потом пристал к обществу молодых людей, собравшихся вокруг германского гимнаста и рьяного поборника против французского ига Фридриха Людвига Яна, под руководством которого Букк сделался замечательным гимнастом и фехтовальщиком; в 1813-м году вступил он в эскадрон конных егерей летучего отряда, прозванного "чёртовой охотою" (Wilde Jagd), под командою славного прусского партизана майора фон Лютцова.
За отличие в сражениях Букк, по окончании войны, был награжден знаком железного креста. Нас он обучал гимнастике, танцам, фехтованию, плаванию, садоводству, картонажному искусству и декламации, причем равномерно руководствовал он и нашими общими играми да театральными представлениями.
Он был честнейший и добродушнейший, вечно веселый малый, и мы, дети, очень любили своего Онкельхена (нем. Оnkelchen) - дядюшка)).
Барабанный réveil продолжался минут с десять: кого после того заставали ещё в постели, того оставляли без завтрака. На одевание и умывание определено было полчаса. Потом "односпальники" каждого дортуара выстраивалась в два ряда, и под предводительством своего (тут же спавшего) гувернера, из неженатых младших учителей, спускалась, младшие отделения вперед, по главной лестнице, вниз, в рефекторию (трапезную).
Это был огромнейший квадратный зал в нижнем этаже, по обе стороны которого находились классные залы. В бельэтаже помещались музеи (физический, естественно-исторический, географический с этнографическим), библиотека и музыкальные классы, служившие также и рекреационными залами.
Третий этаж занимали сам директор и его два зятя, отставные поручики артиллерии Эмиль Гейнце и д-р Карл Фогель, со своими семействами. В 4-м этаже, в пространных, хорошо устроенных мансардах, находились наши дортуары. Отдельный же большой павильон, находившийся недалеко от дома, в парке, служил залом для танцев и фехтования, в нем же, на зиму, устраивалось несколько снарядов для гимнастики.
Настоящая же, гимнастическая арена, была в конце весьма пространного плаца. По средине этого пространства находился бассейн с фонтаном, а по обеим сторонам его тянулись ряды многочисленных миниатюрных садиков, отданных воспитанникам в собственное их распоряжение.
Пришедши в рефекторию, всю середину которой занимали длинные столы, образовывая большую, широкую форму "покоя" (здесь букой "П"), мы становились, каждый, на определенном ему месте, за табуреткой, приставленной к столу.
Д-р Ланг занимал средину, а его два зятя, равно как и прочие учителя размещались, на равном расстоянии друг от друга, между воспитанниками. Прежде чем садиться, директор читал молитву Господню, причем протестанты по своему обычаю складывали обе руки, а православные и римские католики крестились, каждый по своему обряду. А затем приступали к завтраку, который состоял из большой кружки молока, с порядочным ломтем белого хлеба.
Летом давалось парное, зимою же, теплое молоко. В течение зимнего сезона, молоко, иногда заменялось либо овсяной, либо немного подмасленной похлёбкой из круп, а иногда супом на воде (Wassersuppe). Это последнее произведение ультра-экономной немецкой стряпни заключается в жидком отваре из кореньев, в котором плавало немного масла, и которым обливаются поджаренные тоненькие ломтики белого хлеба.
Предоставляю Вам, любезный читатель, судить, какое впечатление производил подобный режим на более или менее избалованного русского барчука. Не знаю, наверное, подвергался ли Анатолий Демидов подобному завтраку? Но думаю, что нет: ибо он со своим французом-гувернером, со своим камердинером и английским грумом да со своими верховыми лошадьми, занимал особое отделение в двухэтажном флигеле во дворе, насупротив заднего фасада главного здания.
Завтрак кончался зимою в половине восьмого, а летом в половине седьмого часа; учеба же начиналось ровно в 8 часов. Следовательно, зимой было еще полчаса свободного времени, а летом полтора. Зимою мы отправлялись в рекреационные залы (каждое "по возрасту" отделение имело отдельный рекреационный зал), а летом в наши собственные садики. Но нимало не возбранялось, употреблять это же время на репетирование уроков, лишь бы это производилось при движении тела, т. е. на ходу.
От 8-ми часов до полудня мы находились в классах. По окончании уроков давалось четверть часа на уборку книг и тетрадей, для коих каждому воспитаннику определялись по ящику в классных столах и по особо запираемому отделу, в общих, вдоль стен стоявших, шкапах.
После того мы, тем же порядком, как к завтраку, собирались и устраивались к обеду, перед которым и после которого директор опять говорил подходящие молитвы. Обед состоял из трех блюд: из супа или похлебки, из мяса с овощами, да из mehlspeise (блюдо, изготовленное в разных видах, из муки, масла и яиц или молока); последнее заступало место пирожного. Питьем служило конечно gänsewein (гусиное вино) сиречь вода, которая действительно оказалась необыкновенно чистою, потому что была родниковая и сверх того тщательно фильтрованная.
В час мы вставали из-за стола и опять препровождали время или в рекреационных залах или в садиках, но заниматься репетированием уроков после обеда запрещалось. От 2-х до 4-х часов происходило опять ученье.
В 4 часа мы снова собирались в трапезную, где нам раздавали по большой "бемме" (два равных ломтя хлеба, между которыми намазано немного сливочного масла), но хлеб бывал полубелый. К этому каждому доставалось: в зимнее время по пятку сушеных груш или яблок (huzeln), а в летнее время, глядя по сезону, либо по тарелочке ягод (малины или белой и красной смородины, или вишен, или крыжовнику), либо по паре больших яблок или груш, либо по десятку слив, а в октябре месяце, во время собирания винограда, по грозди белого или синего винограда. Это действие "удовлетворения наших желудков" называлось: vespern (вечерить).
До 5-ти часов мы снова были свободны, кроме тех, кто обучался музыке. Время же от 5-ти до 6-ти часов посвящалось развитию тела: два раза в неделю бывало обучение танцам, два раза обучение фехтованию, а остальные два раза занимались гимнастикой.
С 6-ти до 8-ми часов мы приготовляли наши уроки, затем ужинали в 9-м часу и проводили потом еще час с небольшим в рекреационных залах. Наконец, выслушав еще раз, в рефектории, прочитанную директором или младшим его зятем д-ром Карлом Фогель "молитву на сон грядущий", отправлялись в 10 часов в свои дортуары.
О подробностях метода преподавания я никакого отчета дать не могу. Могу сказать только о действии этого преподавания на меня индивидуально. Мне действительно, в течение проведенных там трех лет, не стоило никакого труда выучиться, сначала у младшего учителя, кандидата теологии, Карла Рейнгардта, а потом у д-ра Фогеля, этимологии и синтаксису латинской грамматики, у поручика Гинце арифметике до пятеричного правила включительно, да в географии общему обозрению пяти частей света, и у г. Гейнриха Дрешера главнейшим событиям древней, средней и новой истории с соответственными хронологическими данными.
Столь же легко успевал я у Рейнгардта на клавикордах, а у Букка, мне до того все шутя удавалось, что я сделался его любимцем и протеже, и он во всех, даваемых нашими воспитанниками, в известные торжественные дни, театральных и балетных представлениях постоянно выбирал меня в участники.
К основным установлениям нашего пансиона принадлежали также ежегодные, в сентябре месяце совершаемые, пешеходные экскурсии всего института "in corpore" т. е. участвовали в них, под предводительством самого директора и в сопровождении большей части учителей, все воспитанники, за исключением весьма немногих, по каким-нибудь резонам, отпущенных к своим родителям.
Маршруты этих пешеходных путешествий определялись всегда таким образом, чтобы путь их проходил через такие города и местечки, которые либо имели историческое значение, либо славились своими достопримечательными зданиями или заведениями, или музеями, либо, наконец, просто особенною красотою своего местоположения.
Все, что нам встречалось видеть, служило во время самого пешеходного пути предметом разговоров, как самого директора, так и каждого учителя с группою окружавших его воспитанников. А когда посещались исторические места или достопримечательные здания или музеи, тогда кто-либо один из преподавателей брал на себя роль всеобщего "объяснялы-чичероне" (гид) в виду самого предмета.
При проходе через горные местности или через леса, наши наставники обращали внимание наше на "красоту Божьей природы в бесконечных ее проявлениях"; эти чрезвычайно занимательные разговоры не только коротали "маленьким пешеходам" время, но и заставляли забывать про случившуюся иногда усталость, давали "богатую и здравую пищу для ума и сердца", и развивали в восприимчивых юношах, как "глубокое признание бесконечных чудес, не имеющей ни начала ни конца вековой природы", так и благотворную, во всяком дитяти самим Господом Богом вложенную, искру поэтического настроения.
В двух таковых пешеходных экскурсиях, а именно в экскурсиях 1820-го и 1821-го года участвовал и я. Оба путешествия простирались приблизительно на 45 миль (315 верст). Каждая экскурсия продолжалась от 26-ти до 28-ми дней.
Костюм и походная амуниция, какими мы снаряжались в эти экскурсии, были весьма просты, но целесообразны и удобны, а вместе с тем и довольно красивы. Одежда состояла из двубортной коленкоровой куртки зелёного цвета с карманами по бокам не только снаружи, но и внутри, из вырезного жилета и из довольно широких панталон.
У каждого воспитанника было по два костюма, один из более грубой матеры - для дороги, а другой парадный. Жилет и панталоны, в дорогу надеваемые, были из серой "китайки", а для парада - из белой, бумажной ткани, называвшейся "Englisch Leder" (английской кожей). Башмаки носились маловырезные, с толстыми подошвами, края которых оковывались вокруг узкой лентой из тонкой стали.
Рубашки употреблялись с отложными воротниками, которые слегка подвязывались малиновым шелковым шарфиком. В запас бралось с собою по 2 рубашки, по 2 пары нижних штанов, по 2 пары чулок и паре башмаков, что все вместе с парадным костюмом, равно как и все нужное для ежедневного туалета (в том числе и маленькое зеркальце) укладывалось в наплечный ранец, сверх которого прикреплялся (как у солдат) скатанным простой круглый плащ из серого сукна.
Шапочка из сукна зелёного цвета с тоненьким золотым галуном вокруг и с маленьким козырьком и крепкая палка (ziegenhainer) с железным оконечником довершали путевой снаряд.
В 1820-м году главной целью экскурсии был Гарц, с вершиной его Броккен. По пути к нему было предназначено посетить города; Мейсен, Ошац (где нас в гости ожидал отец двоих из упомянутых уже товарищей моих Винклер), Лейпциг, Галле да знаменитый замок Вартбург.
А при возвращении от Броккена мы должны были знакомиться с городами Дессау и Виттенбергом и с знаменитой крепостью Торгау, откуда предположено было вернуться в Вакербарт через охотничий замок Губертусбург.
В Мейсене, конечно, осматривали мы славившуюся королевскую фабрику фарфоровых изделий, а в Лейпциге как раз поспели к большой осенней ярмарке (Michaelis messe). Сам по себе Лейпциг тогда показался мне очень непривлекательным. Настоящий город, т. е. главная или внутренняя его часть, был в то время нерегулярным многоугольником, окруженным высокой каменной оградой грязного цвета и довольно широким рвом, на дне которого лучи солнца отражались в какой-то темно-зеленоватой жидкости.
В эту крепостцу вели через ров, с разных сторон, несколько подъёмных мостов (которые, впрочем, видимо никогда не поднимались) и столько же. двойных. железом обитых ворот, у которых внутри караулили солдаты в желтых мундирах какой-то смешной формы.
Понравились мне только древнее здание ратуши и собора св. Фомы. Близ последнего, примкнув к городской стене, стоит 2-этажный домик, в котором некогда жил великий музыкант Себастьян Бах. Понравилось мне также увеселительное заведение, называемое "Kuchen garten" (сад пирожков), составившее тогда часть огромного парка.
Здесь угощал нас д-р Ланг пирожками и вкусным пивом золотистого цвета (Weissbier). На гласисе, ради ярмарки, были устроены балаганы с разными представлениями. Сравнив их с нашими балаганами в Петербурге на пасхальной неделе, я нашел все это отвратительным.
Затем осмотрели мы поле Лейпцигского сражения (1813 г.), где, отысканный, в близлежащем селе, какой-то инвалид-проводник толковал нам многоречиво "о позициях, соединенных против французов, трех армий" (из чего, конечно, мы, младшие воспитанники, ровно ничего не поняли) да повел нас к месту, где, во время битвы находились будто наш Государь Император Александр Павлович, прусский король Фридрих Вильгельм III, и австрийский император Франц II, дочь которого Мария-Луиза была супругою общего их врага Наполеона, императора французов.
Место это было прозвано "камнем или скалою трех владык"; но я никак не помню, чтобы я увидел там что-либо такое, что было бы похоже на камень или скалу. В совершенно противоположной стороне от Лейпцига нам показали место, где происходило Лютценское сражение (в 1632 г.), между королем Густавом Адольфом шведским и Валленштейном. Осматривали мы, наконец, еще две достопримечательности Лейпцига: в Дрезденском Форштадте (т. е. предместье) грандиозное (особенно для того времени) типографское заведение фирмы Таухниц и в селе Голисе домик, где жил Шиллер (Фридрих).
Об университетском городе Галле я ничего не помню. В Вартбурге показали нам комнату, в которой жил Мартин Лютер (1521). Тут занимался он переводом библии на немецкий язык. Во время этого труда, иногда к Лютеру (по его же рассказу) являлся "сам нечистый дух", чтобы помешать ему, и наконец до того раздосадовал реформатора, что сей последний схватил огромную свою чернильницу да швырнул ею в искусителя.
"Ловкий чёрт" улизнул, а чернильница вдребезги разбилась об стену, оставив на ней размашистое черное пятно, которое с тех пор тамошними кастелянами было тщательно охраняемо и до сих пор еще охраняется как священная реликвия и всем посетителям всегда показывалась, как "самая выдающаяся достопримечательность Вартбурга".
Мы, отроки Ланговского пансиона, с внутренним трепетом рассматривали этот, в извилистые формы, разлившийся чернильный клякс на белой стене, и помощью живой детской фантазии нам таки удалось убедить себя, что это пятно похоже на силуэт фигуры "с рогами и копытами".
Упомяну еще про древнюю летнюю резиденцию Ангальт-Дессауских герцогов - замок Вёрлиц, и про охотничий замок королей Саксонии - Губертсбург.
Самым замечательным представляются в Вёрлице великолепные парк и сады и фонтаны: "копии" с парка, с садов и с фонтанов старого Версальского дворца.
Охотничий замок Губертусбург достоин упоминания: во-1-х, как свидетель романа разыгравшегося в начале ХVIII-го века между курфюрстом Августом II, прозванным "Мощным" (бывшим союзником императора Петра I против Карла ХII шведского) и прекрасной графиней Авророй фон Кёнигсмарк.
Плодом этого романа явился Мориц граф Саксонский, впоследствии маршал французской службы и авантюрист-претендент на руку Анны Иоанновны, герцогини Курляндской, сделавшейся потом императрицею России.
Во-2-х же, Губертусбург замечателен как место, где в 1763 году, после Семилетней войны был заключен "мирный договор между Пруссией и Австрией". Нам показали комнату и стол, на котором подписывался трактат, а равно и кресла, на которых восседали уполномоченные министры.