Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
Пением много и охотно занимались в Петербурге, и встречались между любителями и любительницами прекраснейшие, и даже хорошо выработанные голоса. На русской же сцене, во второй половине десятых годов, должно быть, действительно было мало выдающихся певиц и певцов, кроме высокого тенора Василия Самойлова (отца знаменитого впоследствии трагика).
Очень вероятно, что причиною этого недостатка в хороших певицах и певцах на сцене отечественной оперы были следующие обстоятельства. Во-первых, большой недостаток вообще в преподавателях сольного пения, а в хороших в особенности; во-вторых, непомерная дороговизна уроков у весьма немногих хороших учителей (не дешевле 10 р. за cachet), так что пользоваться ими было доступно только лицам привилегированного общества; в третьих, наконец, глупый, а все-таки общий предрассудок против касты сословных сценических артистов, что и удерживало талантливых членов общества поступать в ряды артистов.
А это предубеждение до того сильно вкоренилось, что даже и либеральнейшие люди, хотя вслух и порицали тупость этих взглядов, хотя весьма радушно принимали сценических артистов в семейных своих кругах и даже дружились с ними, но все-таки никоим образом не решились бы дозволить сыну или брату поступить на сцену, а того менее дочери или сестре выйти замуж за "артиста-комедианта".
Вся обстановка нашего житья-бытья весьма рано возбудила во мне влечение к поэзии и к искусствам, а в особенности к музыке и к театральным представлениям. Да и сам отец мой словно нарочно поощрял и развивал начинавшуюся уже тогда во мне к ним страсть. Он как бы радовался моей памяти и моему умению довольно верно копировать разных оперных и драматических артистов, и любил, когда после обеда он ложился на диван в кабинете отдыхать, чтобы я, усевшись возле дивана, убаюкивал его тихим напеванием какой-нибудь песенки.
В устраиваемых у нас и у наших знакомых, детских спектаклях я постоянно участвовал, и раза два исполнял роли детей в спектаклях для взрослых, а именно в двух модных тогда драмах Коцебу: "Ненависть к людям и раскаяние" и "Дитя любви".
Отец мой, часто посещал театры и почти постоянно возил меня с собою. Вследствие сего, я уже на 7-м году хорошо познакомился с модным репертуаром наших русских и немецких сцен.
Что касается церковного пения, то трудами и стараниями Д. С. Бортнянского оно, по крайней мере, в образцовом хоре Императорской придворной капеллы, получило снова приличествующий молитвенный характер. Но бывало, даже и в описываемое мною время, много еще частных хоров, в которых продолжала преобладать манера слащавого, жеманно-драматического исполнения сочинений, писанных или самими капельмейстерами-итальянцами елизаветинской и екатерининской эпохи, или же их слепыми подражателями.
Между таковыми частными хорами в особенности отличался своей манерностью хор певчих миллионера Дубенского. Этот петербургский богач, возле своего палаццо по набережной Фонтанки, близ Аничкина моста, имел свою домашнюю церковь в которую, однако же, был открыт свободный доступ всем богомольцам.
Певчие Дубенского (в количестве, я думаю, около полусотни) качеством своих голосов и стройностью ансамбля действительно стоили общего внимания, а солисты, кажется, чуть ли не были учениками не то Галуппи, не то Сарти. В особенности замечательно мягким, симпатичным голосом отличался высокий тенор Фриц (крепостной Федька, либо камердинер, либо просто лакей Дубенского).
Но выбор сочинений преимущественно самого утрированного, светско-итальянскаго стиля (например пресловутых концертов пресловутого капитана Веделя (Артемий Лукьянович), любимца светлейшего князя Потемкина), а еще более манера исполнения изобличали совершенную безвкусицу и непонимание молитвы, как в самом владельце хора, так и в притекавших к службам этой церкви членах аристократического круга.
Дети инстинктивно чуют истину. Однажды с матушкой мы были у всенощной в той церкви, чтобы послушать знаменитый хор г-на Дубенского и прославленного тенора Фрица. Приехав домой, я обратился к матушке с вопросом: "а зачем же больного Фрица заставляют петь? Ведь ему трудно и больно".
- Да кто же тебе сказал, что он болен? - возразила матушка.
- А как же, maman, разве ты не слыхала, как Фриц-то все охал, да всхлипывал и стонал; все ох, ох, ох! И я запел тут, подражая Фрицу: "Све-е-е-ете-е, ох! ти-и-и-ох, ох! xиииий, ох!".
В 1818-м году отец мой сам отвез старшего (глухонемого) сына, Ивана, в Берлин к славившемуся тогда педагогу по части воспитания таковых детей пастору Мёрингу. Когда же он возвратился, то сообщил, что "побывал также и в институте д-ра Карла Ланга, устроенном в дворянском имении (rittergut) Вакербарт, на полдороге от Дрездена к Мейсену; что это заведение пришлось ему по сердцу и что он решился отправить туда второго (старшего) моего брата, Александра, и меня в мае месяце, следующего, 1819-го года".
- Конечно (прибавил он, указывая на меня), - вот этому мышонку, потребуется года на два, еще особенного присмотра; ну так пошлем с ним на это время и дядьку его Василия. Итак: "Alea jacta erat!". Жребий был брошен!
Должно сперва вообще объяснить, что собственно было это Вакербартское учреждение.
Воспитательное заведение доктора Карла Ланг (Dr. Carl Lang's Erziehungsanstalt) пользовалось в свое время европейской известностью до того, что о нем упоминалось даже в некоторых географических учебниках десятых и двадцатых годов. И действительно, этот пансион во всех отношениях выказывал нечто исключительное, да к тому же в хорошем смысле исключительное.
Но зато и ежегодная плата за воспитание мальчика доходила до весьма почтенной цифры, и в особенности когда сообразим относительную к продуктам тогдашнюю высокую валюту металлов. В год платилось по 1000 талеров или серебряных рублей, не считая, в том числе экстренных еще издержек на одежду и обувь, на книги, тетради, лекарства и пр. и пр.
Из этого вытекает, что Вакербартский пансион никоим образом не был общедоступным, а скорее выборным, потому что поместить в него своих сынков оказывалось доступным богатым лишь людям.
С другой же стороны, однако же, основные принципы института выказывались совершенно нивелирующими все сословия и все вероисповедания. Помню я твердо, что были между нами не только англиканской, римско-католической, греко-российской и в преимуществе, конечно, лютеранской конфессии, но также трое или четверо евреев; а про разность сословий так и подавно говорить нечего.
Так, например, моими товарищами по классу были между прочими:
Вильгельм фон Тюмплинг (сын прусского генерала, и сам впоследствии, в 60-х годах, военный министр, а во время германо-французской войны 1870 года корпусный командир прусской службы);
Граф Фитцтум фон Экштедт (сын обер-гофмаршала королевско-саксонского двора);
Анатолий Николаевич Демидов (впоследствии первый русский principe di San Donato); а из старших классов помню еще: барона фон Гризгейма (Griesheim, сына одного из тогдашних наибогатейших землевладельцев Тюрингии) и какого-то лорда Вилльяма (фамилию я забыл), весьма симпатичного, но болезненного юношу, который в 1821 году там же, в пансионе и умер.
Но находились между моими одноклассниками также и дети других сословий, например: Бернхард Таухниц (сын собственника известной фирмы книгопечатанья в Лейпциге); Бруно и Данкмар Винклер (сыновья фабриканта из г. Ошац); два сына киевского банкира Кунце (помнится: евреи); сын сельского учителя Густав Ланг (племянник содержателя пансиона); Гейнрих Бокк (сын дрезденского портного); Оттон Кречмар (сын деревенского судьи (Dorfschultz) села Кёчинброде) и другие.
Программа воспитания в Ланговском пансионе основывалась на принципах двух знаменитых педагогов, живших в конце прошлого века: швейцарца Песталоцци (Иоганн Генрих), и дессауского (кажется) уроженца, Базедова (Карл Адольф фон).
Песталоцци, быв не только разносторонним ученым, но и специально еще врачом, проповедовал, что "настоящее искусство воспитания заключается в умении уравновешивать развитие интеллигенции ребенка с развитием телесных его сил".
Базедов же, кроме того, утверждал, что "при толковании детям научных предметов должно не попросту налегать на одну лишь память, а развивать и укреплять ее старанием о том, дабы ребенок получал сколь возможно полное и ясное, образное понятие о каждом, не только осязательном, но также и отвлеченном предмете".
Сам отец мой, а также и первый мой наставник дядя Шпальте были горячие поклонники Песталоцци и Базедова, и почти нет сомнения, что, благодаря только этим принципам, столь раннее развитое интеллектуальной моей силы не имело никаких вредных последствий, и в особенности никак не пошатнуло богатырского, Богом мне дарованного, организма тела.
Ибо между первыми моими игрушками находилась также и базедовская коллекция гравированных картин для развития в детях ясных понятий. Для укрепления же тела нас, детей, не только каждое утро и каждый вечер обливали свежей (так называемой комнатной) водою, но мы должны были также, зимою делать ежедневно простейшие гимнастические упражнения (в то время в России очень мало еще известные), а в летнее время на даче, в своем саду, нам была дана полная свобода бегать босиком, даже после дождя, по всем лужам, да лазить сколько угодно на крышу и на высокие деревья.
В мае месяце 1819 года все наконец в нашему отъезду было подготовлено и приготовлено, а маршрут был назначен из Кронштадта на парусном корабле до Штеттина, а оттуда в почтовых дилижансах чрез Берлин в Дрезден. Так как никому из взрослых нашего семейства не было возможно сопровождать нас, то брат Александр, и я были отданы на попечение некоему д-ру Лихтенштету и старшей его сестре, отправлявшимся на родину свою, в Берлин.
Кроме того с нами был отпущен, как с самого начала уже отец решил, мой дядька, прихрамывающий, но сердечно привязанный ко мне, портной Василий. Много заботившаяся, конечно, о нас и всегда довольно баловавшая нас матушка не забыла приготовить нам на дорогу, и в особенности для предстоящего шестидневного плавания, огромный запас провизии: шоколаду, апельсинов, лучших вяземских пряников и так называемых корабельных сухарей, два (или даже три) отборных окорока, несколько фунтов свежей икры, и пр. да достаточное число бутылок мадеры, - конечно по совету домашнего доктора, согласно с обычаем, установленным для морских путешествий.
Родители проводили нас до Кронштадта, где мы и простились с ними. Весьма естественно, что было немало горевания и пролитых слез. Хотя и должен я опасаться, что я покажусь бессердечным, но, увы! святой долг правдивого летописца вынуждает меня признаться, что при всем, на самом деле глубоком, горевании, меня немало утешала мысль о предстоящем мне вволю наслаждении прекрасными предметами сопутствующей нам провизии.
Судьба, однако же, в виде д-ра Лихтенштета и в особенности его старой девы-сестры, горько разрушила все мои надежды: нам детям, ради охранения нас (как было сказано) от излишнего обременения желудка, доставалось еле-еле что "на пустой зубок", а как доехали мы до Штеттина, то от всей провизии ничего не осталось.
- Ишь, старая ведьма! - не раз ворчал Василий, - бедных детей обделяет! аж обижливо глядеть!
Зато, однако же, и я, хотя и не преднамеренно, их наказал, т. е. важнейшим образом напугал; а помогать мне в этом, так буря помогала. Вот как это происходило.
К концу первого уже дня, почтенным членам фирмы "Лихтенштет и Ко" приходилось склониться пред грозной силою, называемой морской болезнью: г-н доктор и милая сестрица его видели себя вынужденными оставаться в своих койках, и все их помышления, конечно, были обращены лишь на чрезвычайно трагикомическое состояние собственных их тела и души.
Потому ли что, как некоторые уверяют, дети вообще менее подвергаются этому бичу непривыкших к морскому элементу "земных крыс" (как выражаются моряки), или по индивидуальной нашей крепкой организации, только на самом деле морская болезнь и не думала даже пристать к нам.
Таким образом, к счастью, а, разумеется, и к полному удовольствию брата и моему, попечение о нас принял на себя сам Бог Господь. На хромого дядьку Василия расчет был плохой: ради и без того уже малонадежной левой ноги, также и правая его ходуля мало оказалась в состоянии бороться с качанием корабля.
Следовательно, мы оба, с братом, нашлись в полной свободе шляться по всему верхнему деку, сколько душе угодно, а избрали мы для пребывания нашего верхний этот дек, как потому, что на вольном воздухе мы себя лучше чувствовали, чем в душной каюте; так и еще более потому, что самая-то обстановка корабля и вся эта матросская жизнь и суета были совершенною для нас новинкой и весьма сильно подстрекали естественное наше детское любопытство.
Добрые матросы-финны (корабль был финляндский) шутливо отвечали на ваши вопросы, и благодушно помогали Небесному Отцу в деле о нас попечении.
Первые два дня наше плавание пользовалось попутным ветром, но на третий день, в виду восточного берега острова Готланда, поднялась непогода. Ветер не только совершенно переменился и стал валять с противоположной стороны, но вскоре превратился в настоящий шторм. Куда девался брат Александр и каким образом он окончательно (как потом оказалось) все-таки очутился в общей каюте, я не догадался в свое время спросить его, а потому и поныне не ведаю.
Помню только, что сам-то я растерялся, замотался и попал какому-то матросу под ноги. Моряк же схватил меня в охапку и со словами: Эй, баршук! ни мишай!“ (или вроде того) сунул меня куда-то, да и покрыл чем-то. Почувствовав, что я лежал на чем-то довольно мягком и что я защищён со всех сторон от ветра, что мне даже стало тепло, я вскоре успокоился и заснул, видно, очень да очень крепко, как подобает гаснуть здоровому, но сильно умаявшемуся ребенку.
Это случилось уже к самому вечеру. Спал я, видимо, довольно долгое время, да проснулся от какого-то шума извне, только это был уже не рев урагана. Вдруг что-то лежавшее наверху моей импровизированной спальни исчезло, проникли ко мне светлые лучи ясного утреннего солнца да раздался хриплый голос с чухонским выговором: "Во-те, твоя баршук!".
Затем показались головы брата и дядьки, а между ними круглые, зеленые очки на большом семитском носе почтенного моего попечителя. Меня, конечно, вытащили из моего убежища, которое было ничем иным, как огромным свертком длинного якорного каната (то, что, кажется, моряки называют кабеляринг), а снятая с него крышка оказалась толстой циновкой.
Прежде всего, разразилась надо мной беглая брань д-ра Лихтенштета, распевом на высоких нотах весьма гнусливого тенорино. От худших (легко возможных) последствий гарантировали меня, с одной стороны, обнимавшие с радостным рыданием благополучно "найденного Иосифа", брат Александр и дядька Василий, а с другой стороны, тут же стоявший капитан корабля.
На седьмой день нашего плавания мы прибыли в Штеттин, где отдохнули дня два или три. Затем дотянулись, общим в то время порядком, в королевско-прусском почтовом дилижансе до Берлина, где опять отдыхали три дня для "реставрации костей и нервов", сильно пострадавших от всех удобств, предоставленных тогда путешественникам по красиво устроенным казенным шоссе в битком набитых пассажирами, душных и вовсе не diligemment (неаккуратно) двигавшихся каретах соломенного цвета.
Наконец-то мы, долго ли, скоро ли, а все- таки прикатили к ближайшей цели нашего путешествия, в столицу короля саксонского, в славный своею местной красотою город Дрезден, где д-р Лихтенштет всех нас троих, т. е. брата Александра, меня и портного Василия сдал с рук на руки уполномоченному доверием отца банкиру, носящему громкое имя Julius Cäsar.
Брату Александру шел тогда 12-й уже год и он в Петербурге целых 4 уже года посещал школу реформатской церкви, учрежденную в начале текущего века знаменитым в свое время проповедником-пастором (швейцарцем) Иоанном фон Моральтом, удостоенным внимания и уважения как Государя Императора Александра Павловича и Августейшей Императрицы-матери (Мария Федоровна), так и позже Государя Императора Николая Павловича. Следовательно, брату моему уже были известны имя и историческое значение великого римского покорителя древних галлов.
Услышав, еще до отъезда нашего из дома, от отца имя дрезденского банкира, брат, конечно, не преминул и мне растолковать, "кто и что" был герой, впервые носивший и столь прославивший имя Юлия Цезаря. Весьма естественно, что мы в продолжение нашего путешествия довольно часто возвращались к этой теме и друг другу сообщали наши фантазии, так что у нас под конец сложилось полное убеждение, что "дрезденский банкир, herr commerzienrath Julius Cäsar, должен непременно быть потомок того героя, и что он предстанет пред нами в рыцарской одежде римского императора да с лавровым венком на главе!".
Каково же было наше, почти на страшный испуг похожее, разочарование, когда, введенные в рабочий кабинет г-на коммерции советника, мы увидели пред собою тощего мужчинку лет около сорока, с худощавым, но розовым и приятно улыбающимся лицом, ростом не многим только повыше брата Александра, да к тому же в светло-сером фраке со стальными пуговицами и такого же цвета в узких длинных брюках, а на голове, вместо лаврового венка, рыжеватые с проседью букли, покрытые черною тафтяной ермолочкой!
Супруга же "великого Юлия Цезаря", которой мы имели честь быть представлены, не далее как через полчаса после нашего прибытия, напротив того, была дама высокого роста, весьма презентабельной, плотной формации, какою бы мог гордиться даже любой поручик королевско-прусской гвардии.
Спешу, впрочем, прибавить, что это были симпатичнейшие и образованнейшие люди, которых невозможно было не уважать от всего сердца.
Мы с братом прогостили у них несколько дней, во время которых г-жа Цезарь нас водила по всему Дрездену, чтобы познакомить с всемирно (и по праву!) славившимися достопамятниками древней резиденции ярко блиставших когда-то саксонских курфюрстов.
Мы проходили по Шлоссбрюкке, посетили: Брюльскую террасу, Цвингер с музеем (в котором помещается знаменитая галерея картин) и с Зелёной камерой (хранилище драгоценностей) да Большой сад (der grosse Garten). Были мы также в придворной католической церкви, чтобы слушать превосходное исполнение мессы (обедни) с музыкою (не помню чьей) и в оперном доме (Opernhaus), где давали "Das unterbrochene Opferfest" ("Прерванное жертвоприношение") Петера фон Винтера.
В последующее же воскресенье г-н Юлий Цезарь отвез нас в Вакербарт к д-ру Карлу Ланг.