С некоторого времени у меня появилось новое и очень важное занятие, которое сделало мою жизнь гораздо интереснее, чем прежде.
Взобравшись с утра на крышу, я раньше всего доставал кусок мела и писал на ней крупными иностранными буквами:
I look. My book. I look at my book.
(Я гляжу. Моя книга. Я гляжу на свою книгу.)
И так далее — строчек тридцать или сорок подряд. А потом долго шагал над этими тарабарскими строчками, пытаясь затвердить их наизусть. Так перед началом работы изучал я английский язык. Специально для этого я купил за четвертак на толкучке «Самоучитель английского языка», составленный профессором Мейендорфом, — пухлую растрепанную книгу, из которой (как потом оказалось) было вырвано около десятка страниц.
Этот Мейендорф был, очевидно, большим чудаком. Потому что он то и дело обращался к читателям с такими несуразными вопросами:
«Любит ли двухлетний сын садовника внучку своей маленькой дочери?»
«Есть ли у вас одноглазая тетка, которая покупает у пекаря канареек и буйволов?»
И все же я готов был исписывать каждую крышу, на которой мне приходилось работать, ответами на эти дикие вопросы профессора, так как в своем предисловии к книге он уверял самым категорическим образом, что всякий, кто с надлежащим вниманием отнесется к его канарейкам и теткам, в совершенстве овладеет английскою речью и будет изъясняться на языке Джорджа Байрона, как уроженец Ливерпуля или Дувра.
— Как я его понимаю! В юности пыталась перевести английскую книгу с помощью старого словаря.
Я всем сердцем поверил ему и по его указке ежедневно писал на железных страницах такую несусветную чушь:
«Видит ли этот слепой незнакомец синее дерево глухонемого певца, на котором сидит, улыбаясь, голубая корова?»
И, хотя было невозможно понять, сидит ли эта странная корова на ветках этого синего дерева или она взгромоздилась на слабые плечи певца, все же при помощи такого сумбура в мое сознание прочно внедрились самые первоосновы английской грамматики.
Словно о высшем блаженстве, мечтал я о том сладостном времени, когда и Шекспир, и Вальтер Скотт, и мой обожаемый Диккенс будут мне доступны, как, скажем, Толстой или Гоголь. Никогда не забуду того сумасшедшего счастья, когда, раздобыв у Людвига Мейера (он же Спиноза) книжку гениального американского писателя Эдгара По, я нашел там стихотворение «Аннабель Ли» и обнаружил, что понимаю в нем чуть не каждое слово. Я сразу же решил, что Аннабель Ли — это Рита Вадзинская, и громко декламировал его во время работы, даже не подозревая о том, что если бы мою декламацию чудом услышал какой-нибудь настоящий британец, он ни за что не догадался бы, что слышит английскую речь. Ибо профессор Мейендорф не научил меня (да и не мог научить), как произносятся английские слова, и я коверкал их наивнейшим образом.
Через несколько лет Чуковский стал журналистом, а в 1903 году получил командировку в Англию, как и мечтал. А когда он прибыл в Англию, он с удивлением осознал, что его никто не понимает, и он сам также не смог распознать обращенные к нему слова. Оказалось, вырванные страницы были о правилах произношения английских слов.
Он все же овладел английским произношением, но не раз признался: «Английское произношение у меня самое варварское».
Несмотря на все это, Чуковский внес большой вклад в качестве переводчика. Он перевёл на русский язык множество произведений Артура Конан Дойля, Редьярда Киплинга, Даниэля Дефо, Герберта Уэллса и других авторов. Чуковский перевёл на русский язык великолепную книгу про приключения Робинзона Крузо.
В книге "Искусство перевода" Чуковский в доступной и увлекательной форме демонстрирует, как можно «угробить» книгу при переводе, анализирует наиболее типичные ошибки переводчиков и раскрывает ключевые аспекты художественного перевода.
Теперь это «Высокое искусство. Принципы художественного перевода», которую изучают начинающие переводчики.
— В наше время Яндекс переводит с английского, но все равно надо его перевод редактировать, чтобы звучало по-человечески...
Чуковский участвовал в церемонии присуждения ему почетной степени литературы Оксфорда «honoris causa» в мае 1962 года. Он произнес по этому поводу речь на английском.
— Вот смотрите. Вот какая штука.— Он снимает со шкафа оранжевого льва и дергает за шнурок, произрастающий у льва на груди, — лев рычит и четко говорит по-английски : — «Я — настоящий лев!». «Я — царь джунглей!» — переводит Корней Иванович.— «Я — очень добрый лев...» «Я люблю детей, ррр!» Этого льва ему привезли из-за границы ещё в те годы, когда не существовало электронных игрушек. ... После того как в 1969 году Корнея Чуковского не стало, разговаривать со львом стало некому, и он замолчал на долгие годы.
Из очерка Юрия Коваля "У старого сказочника" (1966 г.)
Когда ещё не было электронных игрушек, этого льва, умеющего говорить по-английски, привезли из-за рубежа в подарок писателю. После ухода из жизни Корнея Чуковского в 1969 году некому было разговаривать с этим львом, и он надолго замолчал.
О Чуковском и его стремлении выучить английский язык я писала в Реддите в сообществе для англоязычных участников.
Ответы:
— Так, как предложения gobbly gook (абракадабра) научили его говорить по-английски, чтобы его понимали?
— Спасибо, я понимаю его стремление к совершенству.. Чего я не понимаю, так это того, как нелепые предложения в примере научили его многому, помимо написания отдельных слов, поскольку предложения не имеют смысла для меня, когда я их читаю. Что я упускаю?
— Я могу предположить, что чем абсурднее предложение с правильной грамматической структурой, тем лучше вы его помните и узнаете.
Способы интенсивного обучения иностранному языку
Много лет назад в одном интервью с бывшим советским разведчиком был такой вопрос:
— Действительно ли в СССР существовали некие американские деревни, где готовились разведчики для англоязычных стран?
— Я не знаю, как в КГБ. В ГРУ было несколько иначе… Были дачи для подготовки нелегалов. Там радио работало круглосуточно. Допустим, готовим человека во Францию. Он спит, бодрствует, ест или находится на уроке английского, но, не переставая, работает французское радио.