Продолжение писем Александры Осиповны Смирновой (ур. Россет) (адресат неизвестен)
1855 г. (конец марта, после Пасхи)
Я видела жениха-Милютина (Николай Алексеевич); он сжег ваше письмо и благодарит вас за копию, которую вы ему дали снять. Мне говорили, что Бибиков (Дмитрий Гаврилович) будет "всегда иметь ввиду раскольников", и вот почему.
Закревский (Арсений Андреевич), приехал отсюда в Москву и, уверенный из разговора с Орловым (Алексей Федорович), что "дело" (здесь о преследовании старообрядцев, как превентивная мера. На Рогожском и Преображенских кладбищах также было запрещено чиновником Мозжаковым пение и молитвы вслух) всецело кануло в воду, приказал разыскать Гучкова (Ефим Федорович) и сказал ему:
"Вот видишь, дурак. Я тебе говорил не спешить, теперь и раскаиваешься! На старости лет вздумал веру менять из угодности министру, а теперь вот увидишь, какая будет жизнь расколу".
Гучков ему отвечал, что "перешел в церковь по убеждению" и, так как Закревский его бранил и заставлял распространять среди купцов слухи об изменении в мыслях правительства, то Гучков, вернувшись домой, написал ему письмо, где, изложив основания, побудившие его оставить беспоповщину, в заключение сказал: "я счастлив, что принадлежу к церкви Царя, которому служу и присягал на верность".
Копию с этого письма Гучков отправил Д. Г. Бибикову, а тот конечно, отослал к Государю (Александр II). Это чрезвычайно поразило "высшие сферы". У заболевшего Орлова занимались этим; на днях соберется "комитет" под председательством самого Государя.
Милютин мне передавал, что на адрес Остзейских дворян Государь написал: "поблагодарить их", но зачем не по-русски? Надо надеяться, что он это сделал в назидание Балтийцам. В городе говорят, что Олсуфьев (Василий Дмитриевич) внушил ему "это по-русски"; не думаю.
Вообще же ничего "выдающегося" не было ни сказано, ни сделано. Заметили, что, обращаясь к войскам, он (Александр II) сказал "вы и я". Так как я состою в числе "ужасных женщин", то на вопрос, почему мой муж (Н. М. Смирнов) вернулся тотчас после кончины Государя, я сказала правду: "так как он хотел еще раз его увидеть, да к тому же ему нечего было больше делать в Москве по раскольничьим делам".
Он был послан для них самим Императором, на что Закревский негодовал и спросил его: "каковы ваши инструкции?". На это мой муж отвечал: "Я должен дать отчёт лишь тому, кто меня послал".
А каков мой приятель Гучков? Семь лет тому назад (1848, когда Н. М. Смирнов управлял Калужской губернией, в которой было много старообрядцев) он мне предлагал взятку, а теперь какие письма пишет! Он даже извинялся перед моим мужем, "что он его и меня обидел".
Затем он сказал ему: "Александра Осиповна меня обругала подлецом даже за то, что я им деньги предлагал; я Александру Осиповну и вас очень уважаю". Этим подробностям очень удивлялись "там", где не знают многих любопытных вещей.
Во дворце нет более чего-то такого, что придавало церемониям важность и величие. Как эти люди плохо воспитаны! Громко болтают, смеются, толкаются! Как страшно будет, когда спадет эта внешность, какая ужасная пустота обнаружится перед всеми!
Даже Виельгорские недовольны, по-видимому, своим настоящим положением, но они найдутся, будьте уверены. Мишель (отец) говорил мне: "Я больше ничего не знаю; я потерял руководящую нить новостей; при этом дворе все делается таинственно и втихомолку".
Апрель 1855 г.
Все были очень удивлены, что я провела два часа с государыней Марией Александровной, конечно, в качестве "ужасной женщины". Ну а вы, как находите мои царедворческие придворные способности? Что уже продралась! Прошу вспомнить, что эта симпатия уже давно существует, почти с моего возвращения из Парижа в 1844 году; я часто говорила о ней вам и Гоголю.
Граф Блудов (Дмитрий Николаевич) печален. Он вчера мне признавался: "каждодневно молюсь я Богу, чтобы он простил мне то чувство презрения, которое я испытываю против всех людей в настоящее время".
В пасхальную ночь Киселев сказал ему с явным намерением его уколоть: "вот два вымирающих русских варварских обычая, пасхальные лобзания и кареты в четыре лошади (Блудов еще ездит четвериком)".
Я урывками опорожнила перед вами мой короб новостей, так как ко мне приходит много народу. Мой будущий зять (князь Андрей Васильевич Трубецкой) поступил в ополчение, и мои дочери разучили егерские боевые сигналы, а ваш друг, Надежда Николаевна, их насвистывает, что для барышни не совсем элегантно; но вы знаете, что в ней всегда сидит какое-то "мальчишество".
Мне сообщают из Москвы, что там рассказывают мою сцену с Ф. Ф. Вигелем с прикрасами.
Ей нет никакой надобности в прикрасах, она и без того была довольно хороша; а так как Петербург "самый маленький город в свете", то история на следующий день прошлась по набережным, по Морской и Невскому; о ней говорили на Сергиевской, на Литейной и даже на Васильевском острову, так как М. Голицын приехал поговорить со мною о ней.
Лишь Пески и Охта ее игнорировали. Тютчев, А. Попов, Шеншин, Константинов, Григорий Щербатов и другие присутствовали при исполнении; но, однако, я не бросала лампы в Вигеля и даже не напоминала про стихи Соболевского.
Апрель 1855 г.
Знаете, что я снова губернаторша, в этот раз без затруднительного положения в провинциальном городе. В один прекрасный день мой муж, только что приехав, был назначен в Чернигов. Он изложил министру, что не может уехать из Петербурга по семейным делам.
Государь написал на бумаге: "Анненкова вместо Смирнова". Два дня спустя Императрица Мария Александровна потребовала меня к себе. Я пробыла у неё уже около часа; мы говорили. Взошел Государь. Разговаривая со мною очень милостиво, он сказал, между прочим: "Вы знаете, что вы не будете в Чернигове?".
Когда я хотела объяснить ему причины, побудившие Николая Михайловича отказаться, он мне отвечал: "это очень просто, я их понимаю". Он говорил со мною о многих вещах долгое время и сказал: "до свидания!". Ему представили список для Петербурга, он написал сверху Смирнова, потому что там не было имени Н. М.
Я ничего не делала для такого решения, так как мне больше хотелось, чтобы мой муж, ради его дел и имений, сделался предводителем дворянства в Москве или даже в Петербурге. Ему придется здесь чрезвычайно много работать, даже для ополчения: больницы, тюрьмы, все это "авгиевы конюшни", которые он хочет очистить. Но вообще он доволен. Я полагаю, что Бибиков также стоял за него при этом назначении, чтобы сыграть шутку с Закревским.
Апрель 1855 г.
Мне хочется сообщить вам кое-что о физиономии Петербурга за последние две недели, о Венской конференции и всем том, что Александр Трубецкой рассказывал после своего возвращения из Вены. Но прежде всего, представьте себе, что Петербург меня считает в большом фаворе при всех дворах; говорят, что я интриговала и добилась всего через бедную Анну Тютчеву, состоящую при молодой Императрице.
На Анне сосредоточена ненависть всех парий враждебных старику Блудову. Этот бедный старик слывет за подстрекателя "за войну во что бы то ни стало", так как он присоединился к мнению великого князя Константина (Николаевич), и они вдвоем утверждали, что "невозможно делать дальнейшие уступки; что лишь только мы уступим по первому пункту, Наполеон найдет способ опять повести войну, так как война есть "sine qua non" (средство) его дальнейшего существования во Франции".
Мне даже делали с горечью упреки за мою любовь к Константину. Мне сообщили то, что произошло в Совете, и прибавили: "Ваш дорогой любимец Константин поддержал Блудова". Я отвечала: "Я в восторге от этого и, когда я его увижу, я его поздравлю".
А вот танцмейстер (здесь военный министр) меня ненавидит, Бог знает за что, может быть потому, что его посредственность стоила нам поражений, и я никогда не увлекалась (geschwärmt) им.
Три дня спустя я отправилась в Аничков, чтобы увидеть Императрицу (Александра Федоровна), которая меня позвала. Государыня одевалась. Надо вам сказать, что при нашем дворе все совершается таинственно, и общество жалуется на полное незнание. При покойном Государе знали все или почти все, что имело часто также свои неудобства.
19-е число (апреля) породило много недовольных. Парад был очень дурно проведен; после парада Государь призвал Арбузова (Алексей Федорович) и Воронцова (Семен Михайлович) и задал им такую ужасную головомойку, какой "не запомнят даже при покойном Государе (Николай Павлович)".
Так как он не жесток, то слишком горячится, когда сердится, и выходит из себя.
На пасхальной заутрени слишком переговаривались, даже читали приказ в самой церкви; он обернулся и произнес ужасное: "шш, потише". Все так и ахнули. В прежнее время не смели особенно болтать в церкви; вообразили, что с ним можно больше себе позволять. О Господе, же Боге, думают немного, находясь в "святой земле".
Прошу верить, что это сочинила моя дочь Ольга после одной обедни в Зимнем дворце. Теперь, когда я еду во дворец, она говорит мне: "вы едете сегодня вечером в святую землю".
Моя невеста (Софья Николаевна) представлялась на Пасхе. Она еще очень молода, чтобы выходить замуж; но разве известно когда либо, в каком возрасте вы способны начать жизнь, а между 17 и 18 годами так мало разницы; размыслив таким образом, я уступила.
Мой муж представлялся вчера. Вам известно, что покойный Государь обыкновенно не принимал губернаторов; желала бы думать, что это предсказывает перемену, что их будут принимать перед отправлением на новый пост.
Государь сказал мужу: "Надеюсь, что ты будешь также хорош, как в Калуге. Здесь ты найдешь много дрязг в управлении, делаются ужасные гадости, тебе надобно объехать губернию, чтобы распорядиться на счет дислокации войск".
Результатом этого была покупка прочной коляски и заседание в тот же вечер комитета, где решили от города поставить летние палатки больниц в 500 кроватей для раненых и разместить в частных домах от трех до четырех тысяч кроватей.
Вчера получена депеша из Вены: "Гесс еще не уехал и трактат еще не подписан". Это комично, но оно, однако будет. И тогда вот война с Австрией. К чему привело нас наше великодушие? Трудно предполагать, чтобы северный нейтралитет мог продолжаться; лишь бы нам протянуть осень, а зима всегда была нашей союзницей.
Государь похудел; на параде все были поражены его усталым видом. Ополченцы идут в Нарву (Иван-город), и моя дочь также будет сопровождать туда своего мужа. К счастью там будет несколько знакомых мне дам: Софья Бобринская, очаровательная особа, ее муж, двоюродный брат моего будущего зятя, Софья Шувалова, рожденная Нарышкина, ее мать, жена Владимира Карамзина; все они много старше моей дочери.
Вместо того, чтобы ехать в Спасское, я провожу лето в Царском Селе; зато я буду там при источнике новостей. В разгар бомбардировки Сакен сказал Нахимову, что тот слишком открывается, особенно будучи верхом. "Эх, ваше превосходительство, это не беда, если вас со мною убьют; а вот беда, если бы Тотлебена или князя Васильчикова".
Говорят, что Виктор Васильчиков неутомим; после бомбардировки он проводить время с солдатами на бастионах или в госпиталях. Он внушает беспокойство, так как заметно похудел. Севастополь совершенно переполнен, и Нелидов живет в коляске позади Инкермана, туда он ходит обедать и спать на несколько часов.
Говорят, что ждут приступа с нетерпением, и солдаты великолепны своим хладнокровием и храбростью.
Союзники бомбардировали пасхальный крестный ход. Их известили, что "это наше празднование Пасхи", полагая, что они прекратят огонь на несколько часов; они же, напротив, стали бомбардировать с яростью. Одна из сестер милосердия была ранена. Серафима Ушакова, та самая, что говорила "я только бомбы боюсь", приехав в Севастополь, возымела необычайную храбрость: она ходит на четвёртый бастион, знаменитый "бастион смерти", подымает раненых и поит солдат чаем. Явилась такая отвага. Она легко ранена осколком гранаты, убившей несколько человек рядом с нею.
Все очень довольны сестрами. Мой муж отправил 12 фельдшеров к Пирогову (Николай Иванович). Он всех очаровывает, по-видимому, не знает усталости, раненые его любят, и он их вылечивает. Старшая сестра, из тех, которые посланы великою княгиней Еленой, ведет для нее журналы. Она говорит, что "бомбардировка усилилась на Страстной неделе, особенно в Великую Пятницу и на заре Светлого Воскресенья".
В крестный ход на Южной и Корабельной бомбы падали каждые пять минут, много было убитых (и раненых); они умирали при нашем "Христос Воскресе!". Англичане, год тому назад, бомбардировали пасхальный крестный ход в Одессе, когда город был не защищен. Вот цивилизация "во всей ее прелести!".