Окончание писем Александры Осиповны Смирновой (ур. Россет) (адресат неизвестен)
1855 год, апрель
Венские конференции прерваны, вот известие от 12 числа. Друэн де Люис (здесь французский дипломат) осмелился предложить, чтобы Россия, Турция, Франция и Англия имели по 4 корабля в Черном море, но, чтобы Турция, имела право держать неограниченное количество кораблей на Босфоре, иначе говоря, чтобы Франция и Англия имели бы там свой флот.
Эта последняя наглость произвела разрыв.
Нет никакого сомнения, что Австрия в один прекрасный день решится на коварство против нас. Но Брай, баварский министр, говорил вчера Тютчеву (Федор Иванович), что Пруссия "en revanche" (напротив) решится идти с нами. Он сказал, что имеет о том положительные известия, что она увлечет маленькие государства Германии, и католическая Бавария, полу-австрийская, вообще заклятая соперница Пруссии, в последнее время обнаруживает явное стремление идти об руку с Пруссией; полагают, что она склонена к этому Саксонией.
В таком случае, Пруссия будет за нас, король очень хорошо подготовит общественное мнение, и весь протестантский Север будет за нас, а Швеция и Дания сохранят нейтралитет". Эти замечания Брея совпадают со словами Вертерна (1-го секретаря прусского посольства), которые я слышала от него дней 8 тому назад.
Я его спросила: "Война у нас или мир?". Он мне отвечал: "если вы можете дать нам 150000 солдат, но не на бумаге, а на деле, то у нас будет мир". По-видимому, Пруссия сделала в этом смысле некоторые начинания. Ей надо достать и обеспечить 200000 солдат для рейнских провинций. Англия принуждена в настоящее время идти на поводу у этого презренного человека, и он угрожает Австрии Италией.
Прочтите брошюру Блудова (Дмитрий Николаевич) и обратите внимание на завещание покойного императора (Николай Павлович). Ни слова о политике. Оно прекрасно, особенно прибавка после смерти великой княжны Александры (скончалась в 1844 г.).
Начальница сестер милосердия, Стахович, ведет журналы для великой княгини Елены Павловны. Она пишет, что празднование нашей Пасхи совпало с неприятельской; не предполагали, что они будут поддерживать огонь, но они поставили на свои батареи турок.
В Великую пятницу, все, кто были только в состоянии, присоединились к ходу с плащаницей со свечами в руках и с пением обошли кругом всех бастионов; при обходе четвёртого бомба ранила Серафиму Ушакову.
В Красном Селе принято 4000 подвод ополченцам, не могущим нахвалиться ими: лошади, телеги, люди, все отборное. Отсюда выходит дивизия очень скоро в Эстляндию. У Балтийского порта ходят уже англичане (15 апреля), опять начнут грабить.
Севастополь нас всех губит. Я больна от него, бюллетень от 7-го немного нас оживил. Гесс (Генрих фон), тот самый австрийский генерал, что был в Венгрии в 1849 году и расстреливал всех без разбору. Про него рассказывают, будто он сказал: "если бы я захватил Кошута, я бы его повесили вверх ногами", на что ему отвечали: "попадитесь вы к нему, он вам оказал бы ту же любезность". Si non е vero...
Племянник моего мужа, Петр Голицын, оставив камер-пажество, едет в Севастополь; его старший брат, Александр (юнкер кирасирского полка) был убит на Дунае, год тому назад, вместе с Андреем Карамзиным. Ему было 22 года, а этому 19. Бедная мать (урожд. Воейкова) в отчаянье, у неё из сыновей остался лишь они один.
Признаюсь в своем малодушии: я в восторге, что мой сын еще ходит в красной рубашке и играет в лошадки. Ваша, дорогой друг, Надежда Николаевна очень воинственна, но ее пол не позволяет ей совершать подвигов; она мне принесла "Знаменитых детей", где она нашла, что маленький Буфлер были ранен, находясь перед неприятелем, 12 лет от роду.
Ее будущий зять (здесь князь Андрей Трубецкой) внушает ей много больше почтения с тех пор, как стал ополченцем; у неё военная струнка разыгралась. Мои старшие щиплют корпию, невеста очень гордится, что она будущая ополченка; вы знаете, что она чрезвычайно патриотична.
Ольга на меня дуется. Она хотела ехать в Севастополь; когда мы ей объявили, что "она слишком молода", она была в ярости, теперь молчит с достоинством, но очень надулась. Она даже сказала мне: "Вы позволяете Соне выйти замуж, а мне не хотите позволить быть полезною". Отец сказал ей, что "можно быть полезной, не уезжая, что здесь есть также больные".
Услыхав о том, что Серафима Ушакова ранена, она сказала мне с торжествующими видом: "Ну, вот! Она не убита!". Они были у знаменитой обедни сестер милосердия в Смольном, вернулись очень взволнованными, и с тех пор Ольга забила себе в голову "стать сестрою милосердия".
Наконец муж объявил: "решительно не позволяю". Были пролиты слезы, а затем она покорилась и теперь делает до изнеможения корпию и повязки.
Признаюсь, что положение родителей часто бывает трудным: одни хотят выйти замуж, другие идти в Севастополь; надо решать, и ужасно на душе скверно, так как, собственно говоря, не знаешь, в праве ли запретить или позволить какой-нибудь поступок. Вы знаете, что мои "милые" нервы примешиваются ко всему: смерть Государя, война, свадьба дочери, эти обстоятельства перевернули во мне все вверх дном.
Сентябрь 1855 года
Не знаю что будет; но знаю и вижу, что Россия находится, в самом, не только критическом, но и кризисном состоянии. Если те, которых бессмысленные салонные дельцы называют пессимистами, сулят Европе un grand cataclysme social et moral (великий общественный переворот), то какой же катаклизм ждет Россию, у которой приданое - крепостное состояние?
Еще в 1852-м году петербургские гостиные оглашались рассказами об опере, радовались верчению столов для препровождения времени на вечерах, а Господь захотел, и куда все слетело, кажется так прочно устроенное на песке?
А теперь какое уныние, какое бессилие! Ждем известий из Одессы; верно, ее обратят семивершковыя бомбы в груду развалин: все выезжают, кто может. Флот стоит тоже у Кронштадта. Щербатов (князь Григорий) и Уваров уже за Киевом с Владимирцами (здесь владимирское ополчение). Ольга (старшая дочь Смирновой, Ольга Николаевна) меня спрашивает, зачем я к вам пишу? Я отвечаю: "es dringt mich die Freundschaft" (меня побуждает дружба).
Все составляют теории и пишут брошюры. Состояние общественного здоровья очень плохо. Я очень счастлива, что муж мой (тогда с.-петербургский гражданский губернатор) не предается теориям.
Свирепствует тиф, и он думает, как бы устроить бедняков, которых отсылают из больниц за недостатком места. Он хочет учредить две конторы, где бы бедные помещались до тех пор, пока вечером их не распределят по больницам на освободившиеся койки, так как теперь часто таскают больного в продолжения нескольких часов, прежде чем его удается положить.
Сегодня три человека умерли на улице, пока их перевозили из больницы в больницу. От размышления к размышлению, и приходишь к вопросу, кого следует предпочесть: человека дела или теоретика?
Я в страшной хандре. Графу Нессельроде нелегко также подписывать мир, который не будет блестящим; но теперь еще дело не о мире, а о войне. Тютчев меня утешает, говоря, что "Русский Бог все исправит". Ах, Севастополь, Севастополь! Сколько крови проливали наши солдатики; они залили развалины кровью и, наконец, перешли на Северную.
День, когда пришло роковое известие, наступил. Мы ожидали его все это время, так как уже приехали курьерами Эльстон и князь Оболенский с дурными вестями. Поутру очень рано приехал фельдъегерь; накануне вечером я посылала во дворец.
Каждую минуту ждали извещения, но не знали вперед, что это произойдет так скоро; не знали, как это будет. Итак, накануне, приехали два фельдъегеря с известием о первом приступе, о том, что мы теряли ежедневно больными и ранеными по тысяче человек. Знаменитая Марфуша была убита на четвёртом бастионе, где она постоянно бывала.
Она ставила самовар, солдатики сидели в ложементах, она - у выхода на воздух. Два раза бомба падала, и самовар засыпало песком; она поставила третий, заварила чаю. Бомба лопнула, ее убила и нескольких ранила. Это очень поразило солдат; они ее любили - старуху.
Очень рано пришло известие. Мой доктор пришёл к Ольге и объявил ей, что "Севастополь сдался". Она в три ручья заплакала и просила его мне объявить. Вы можете представить, каково было мне, хотя я этого ожидала! Я ее послала к Анне Тютчевой, и она присутствовала на панихиде, которую отслужили по убитым в придворной церкви. У меня это утро был обычный приступ лихорадки. Государыня послала ко мне Анну Тютчеву, чтобы она передала подробности.
На улице, в Царском, Ольга видела плачущих крестьян и рыдающих солдат.
Мне передавали, что двоюродный брат моего мужа, флигель-адъютант Платон Воейков, убит во время перехода по мосту, равно как и Александр Мейендорф, сын барона Петра. Моему мужу приказано известить об этом его несчастную мать; другой ее сын уже на юге в ополчении.
Вечером прибыл другой курьер. Остались лишь края стены на Южной стороне. Французы не решились тотчас взойти, опасаясь мин. Приступ был ужасен, с обеих сторон безумная потеря людей на Малаховом кургане и на Зеленой горе, вся Корабельная изрыта.
Прекрасная оборона, но это ужасно! Теперь заключено перемирие, чтобы похоронить мертвых и подобрать раненых, а потом что? Иные говорят, что они пойдут в Феодосию; другие, что будут укрепляться в Евпатории, а никто ничего не знает, и нельзя ничего предвидеть.
Эти 11 месяцев осады настоящей кошмар. Воронцов (князь Семен Михайлович Воронцов) был более тяжело ранен, чем мне рассказывали: он получил контузию от осколка бомбы. Маленький Голицын, о котором я вам говорила, был убит почти сейчас по прибытии; он весело шел на четвертый бастион, бомба ударила в него, и он был разорван на части. Один из его товарищей видел, как он упал, возвращаясь со своего бастиона; он шел поздороваться с ним.
В эту войну как-то все лучшие пали, например Михаил Михайлович Виельгорский, и сколько других!
Об отставке Бибикова (министр внутренних дел) судят и рядят в Питере по-своему и, конечно, невпопад; по-моему, она многозначительна. Как человек, он мне антипатичен, и поделом его сковырнули; но в последнее время он представлял собою вопрос жизненный (т. е. вопрос об отмене крепостного права), а об этом-то вопросе судят криво в Петербурге.
Мне довелось в царском саду слышать от крестьянина Витебской губернии такие речи и видеть такие взгляды, что меня "мороз по коже подирал". По несчастью, крестьянин был прав, а помещик кругом виноват. Помещик этот проживает за границей и очень либеральный господин!
Из Царского Села
Воронцовы приехали и живут в Китайских домиках. Я с большой радостью снова увидалась со старым князем (Михаил Семенович Воронцов), неизменным патриотом без шовинизма. Россия ему многим обязана. Покойный государь уважал его, но не очень долюбливал; между ними не было связей личного чувства, но как люди сердца и просвещенные они воздавали взаимно друг другу должное.
Он видал на своем веку больше нашего, пережил великие войны; благодаря этому, он бодрее нас. Теперь стало видно, что все сделанное им на Кавказе полезно и приносит плоды. Он очень сдержан относительно Кавказского комитета, так часто подставлявшего ему ногу. О Ермолове он отзывается хорошо, с большим тактом.
Мещеринов нам рассказывал этою зимою, что Ермоловым до сих пор пугают детей на Кавказе. Алексей Петрович был крут! Воронцов виделся с ним в Москве; он говорит о нем: Ермолов постарел, у него дивная голова старого льва; мы расходились во взглядах на административные вопросы, но я его всегда уважал, и как солдат он превосходен. Мне жалко, что он слишком стар для того, чтобы быть в Севастополе.
О Кавказском войске старик Воронцов говорит с энтузиазмом двадцатилетнего юноши: так и вспыхнул, рассказывая про дело при Башкадыкларе (1854), где убили Илью Орбелиани. Нижегородцы взяли батарею, они выдержали десять атак и прибавил: а под Бородиным было только семь!
Он передавал свои воспоминания о наполеоновских войнах, о Цицианове, Розене и Котляревском, обо всех кавказских героях, о которых вообще знают слишком мало. Из всех русских героев только Суворов и Кутузов сделались легендарными.
Он сделал еще одно чрезвычайно верное замечание. Англичане воюют лишь для того, чтобы сохранить себе морской путь; Наполеон, чтобы сохранить свое местопребывание в Тюльери. Турки воюют, потому что это дело традиции: они кочуют в Европе. Сардинцы воюют, чтобы со временем сделаться вроде великой державы. Также: имперские войны и коалиции сделали из Пруссии вторую великую державу в Германии, и война там составляет даже дело традиции после короля-сержанта и особенно Фридриха Великого.
Я ему отвечала: мы его побили под Кунерсдорфом (1759). Он с живостью подхватил: Да, и я очень горжусь тем, что один из моих предков (граф Михаил Илларионович) содействовал восшествию на престол Елизаветы Петровны.
Я сделала нескромность, передала, наш разговор императрице Марии Александровне; думаю, что она ему говорила об этом, так как старый князь сказал мне как-то: "однако вы ко мне доброжелательны, сударыня; это довольно редко дается состарившимся людям, представляющим собою одну легенду, да к тому же еще и не популярную".
Александр Барятинский прибыл; он приехал ко мне в папахе. Он постарел. Надеюсь, что его пошлют в Крым. Я его уважаю; он совсем юным покинул легкомысленный образ жизни в Петербурге, уехал воевать и много работал. Он будет одним из лучших слуг нового царствования. Он без лести предан (но не как гатчинский капрал); он любит Государя, любит и Россию со страстью.
Вообще я была всегда хорошего мнения о нем и об его способностях. Будучи еще очень юным, он уже мыслил. Он был дружен с Иосифом Виельгорским, который был "не кое-кто".
Он рассказывал о Паскевиче и говорил, что тот имел основание в 1849 г. утверждать, что дорога в Константинополь идет через Вену, что Австрия возбуждает для нас самые серьёзные затруднения, но он не верит, чтобы она была в состоянии выставить 300000 под ружье. От этого не легче, так как она оказывает тайное и нравственное воздействие. Затем, улыбнувшись, он прибавил: или безнравственное.
Я выразила предположение, что, если Муравьев уйдет, его заместит Барятинский. Он мне на это сказал: если это будет, я потребую полной свободы действий, права не спрашиваться кавказского комитета и больше денег; если бы у князя Воронцова были деньги, мы бы не имели более беспокойства с этой стороны.
Вот цивилизованный человек, вполне русский, очень тонкий, в очень малой степени куртизан; но он понимает, что нельзя все брать лбом вдруг и ломать окна. Впрочем, он решил не оставаться здесь и не торчать в лакейской. Он уважает Семена Воронцова и очень рад, что тот получил, наконец, бригаду, которой просил в начале войны. Он его видел в деле на Кавказе, где тот жертвовал своею жизнью. Он мне говорил: "красносельских генералов довольно для парадов; Семен Михайлович не годится в красносельские генералы; он военный и боевой генерал".
Моя дочь всё записывает, всё что слышит и что я ей говорю, когда у меня были визиты, а её не было. И я кое-что записываю. Она ужасно интересуется всем этим. Я поддерживаю в ней "этот интерес", так как он более имеет значения, чем светские пустяки, и так как она живёт в такой среде и во время чрезвычайно важное. Оно пойдет ей в пользу.
Хорошая вещь молодость! Она мне признавалась, что все-таки она довольна тем, что живет в такое историческое время.
Я также была молода в 1828-1831 годах, во время войн с Персией, Турцией и Польской кампании, и находилась в первых рядах театра, чтобы все знать и слышать; но не было тогда и того чувства, говорящего, что совершается "великое событие". Даже во время Венгерской кампании было нечто эпизодическое, а теперь это "кульминация трагедии", которая как-то приостановилась в 1815 году, с intermezzo, более или менее серьёзными.
Сегодня я не так мрачна. Это дело здоровья: я лучше спала, без приступов лихорадки (мои дети называют ее по-мужицки: "лихоманка"). Однажды, у меня такой припадок был, что Ольга почти до смерти перепугалась, когда нашла меня холодную и посиневшую.
Она бросилась к Николаю Михайловичу и закричала: "у мамы малария, как у Гоголя; она умрет". А ведь это и есть "malaria". Нервы мои совершенно расстроены; вы там, в Москве, всё думаете, что у меня ничего нет, но и от нервов также умирают: "Грустно жить на свете, а умирать не хочется!".
Я не могу вам передать много интересного, но пишу вам из дружбы, так как вы находите, что "мои письма, хоть и пестрая смесь французского с нижегородским, для вас занимательны".
Да будет вам известно, что мой губернатор поехал в новой коляске в Гдов; в другой сидели его чиновники, Григорий Николаевич Мусин-Пушкин и прочие. В Красном Селе они были на заре и Николай Михайлович принимал подводы, также и в Ямбурге, очень был ими доволен; лошади превосходные, откуда взялись! Ведь деревенские лошади - клячи. В Ямбурге ему сказали, что это помещики пожертвовали свои, а некоторых, купцы купили на заводах; это хорошо.
Из Нарвы Ольга мне писала каждый день, описывала ополченцев. Это Ямбургская дружина, полковник Андрей Васильевичи Зиновьев, меньший брат Николая Васильевича, который теперь при Наследнике (Николай Александрович) и при Александре Александровиче.
В этой дружине Николенька Мещерский (внук Карамзина), Голубцов (племянник Завадовской), Петр Шувалов, Александр Бобринский, Андрей Трубецкой (здесь муж старшей дочери Смирновой, Софьи Николаевны) и Владимир Карамзин. Женатые живут на маленьких дачах вне города; у Шуваловых и у Бобринских дети с ними.
Дамы ездят даже утром на учение, и Ольга писала, что Владимир Карамзин всех удивил: он марширует, будто упражнялся лет 20, и прибавила: "он такой важный, марширует с достоинством, настоящая статуя командора, он очень педантичен и сердится, когда маршируют плохо".
Англичане сделали десант близ устья Нарвы. Там был батальон дружины, встретивший их ружейными выстрелами; они пришли за водой и ограбили чухонцев. Ночью была тревога, и нянька Шуваловых, англичанка, ужасно перепугалась, прибежала и закричала, что "англичане пришли". Трубецкой ей объявил, что "в другой раз ее пошлют, как парламентера"; она их боится ужасно, своих-то! Было много смеху!
Дружина очень желает десанта, надеясь пострелять в англичан; они высаживаются иногда, чтобы пограбить и запастись водой, но видно не могут высадиться в значительной силе.
У нас гостит мой дядя, Николай Иванович Лорер, декабрист; он приехал с приятелем Пущиным (Иван Иванович), который остался на несколько дней. Они взяли Ольгу с собой, показали ей в Лицее комнату Пушкина и его место в классной и отслужили по нем панихиду; Пущин был очень растроган. Он много говорил с моим мужем и мною о Пушкине.
Ольга ужасно довольна рассказами декабристов; Надежда Николаевна и даже Миша с сильным волнением смотрели "на людей, которые в тюрьме сидели". Это произвело большое впечатление на младших.
Как они сохранились эти люди 14-го декабря! Они меня ободрили немного. Они померились с Наполеоном в 1812 году, ходили в Париж, короля Людовика XVIII посадили на трон. Что третий Наполеон в сравнении с первым, дрянь и ничтожество. Первый Наполеон насолил всей Европе, так что все под конец взбеленились, а этот проходимец III-й их обворожил, напугал всех "красным страшилищем" (здесь политический прием, состоящий в запугивании перспективой революционных ужасов); а разве война не тоже красное страшилище?
Моя дочь сопровождала деда (здесь Лорера) на учение; там был Царь (Александр II), он был в дурном расположении духа. Дед был в восторге от их выправки, одежды, также и от ополченцев. Государь увидел мою дочь и спросил её, с кем она была, он заметил военную выправку Николая Ивановича; она отвечала: "мой дед Лорер, декабрист".
На следующий день я пила чай у Императрицы Марии, и она мне говорила о Николай Ивановиче, расхваливая военных декабристов. Я передала ей "его мнение о стрелках во фронте и об ополченцах". Она была удивлена и отвечала мне: "Он в этом знает толк; они почти все были очень образованные офицеры".
Николай Иванович был у старого Воронцова, который был очень хорош для них на Кавказе. Они много говорили с ним о войне, о прошлом, о современности. Удивляюсь я ясности духа всех этих декабристов, их вере, их справедливости. Они все говорили со мной о покойном Государе с удивительной умеренностью, не так как этот Вигель, который никогда не смел сказать ему двух слов в лицо.
Другие публикации:
- Духовное завещание государя императора Николая Павловича (Из "Последние часы жизни Императора Николая I" Дмитрия Николаевича Блудова)
- Дипломатические причины неудач на Венских конференциях 1855 года (Из очерка "Русские дипломаты на Венских конференциях 1855 года" А. Н. Петрова)