Продолжение записок графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
Сбылись наконец мои мечты: в последних числах марта 1827 года я облекся в юнкерский мундир искони прославившегося Павлогорадского гусарского полка. Мундир был весьма наряден: доломан тёмно-зелёный, а ментик, кивер и ташка ярко-бирюзового цвета; шнурки и шейтаж были у офицеров золотые, а у нижних чинов красного гаруса; впрочем, эта была донашиваемая старая форма, и через два месяца, по поступлению моему в полк, даны были желтые вместо красных шнурков.
Полк состояли из шести действующих эскадронов (т. е. три дивизиона) и седьмого запасного, не входившего никогда в строй. Лейб-эскадрон (т. е. первый) был на гнедых лошадях; второй эскадрон на рыжих и бурых, третий и четвертый на серых и белых; пятый на караковых, а шестой на вороных; взвод трубачей был на серых.
Полки нашей 2-ой гусарской дивизии были следующие: эрц-герцога Фердинанда (бывший Изюмский), наш Павлоградский, Елизаветградский и Иркутский (вербованный в 1812 году князем Салтыковым). Дивизионным генералом был генерал-лейтенант барон Будберг (Карл Васильевич); командиром первой (нашей) бригады генерал-майор Христофор Фёдорович Сольдаен (голландец), а командиром второй бригады генерал-майор Делянов настоящий армянин физиономией.
Полком нашим командовал барон Федор Петрович Оффенберг. Я поступил в 6-ой эскадрон, коим командовал тогда подполковник Егор Иванович Пашков, женатый на прекрасной собою Ольге Алексеевне Панчулидзевой. В эрц-герцога Фердинанда полку, коим командовал полковник Купфер (Александр Иванович), доломан, кивер и ташка были красные, а ментик темно-синий с золотом, а у нижних чинов шнурки были белые.
В Елизаветградском полку, под командою полковника Рашевского (Александр Яковлевич), ментик, доломан, кивер и ташка серо-сермяжного цвета (как тогдашний мундир внутреннего гарнизона), шнурки офицерские были золотые, а у нижних чинов жёлтого гаруса; той же весною, на высочайшем смотру под Вязьмой, мундир был переменен на тёмно-серо-синеватого цвета, такового же оттенка, как общий кавалерийские рейтузы.
В Иркутском полку, который только что был принят полковником Тутчеком (Иван Иванович), от полковника Михаила Павловича Ланского, ментик и доломан были тёмно-зелёные с золотыми же шнурками, а кивер и ташка малиновые; у нижних чинов шнурки жёлтого гаруса.
Незадолго перед тем отменены были чихчиры (чикчиры - форменные узкие кавалерийские брюки на кожаной подкладке) и венгерские сапожки сверх чихчир, и дана была общая для всей кавалерии форма серых рейтуз с узким кантиком (по цвету полков) вместо прежних широких лампасов.
Эскадронными командирами Павлогорадского полка были: лейб-эскадрона ротмистр Игнатий Дмитриевич Маслов; второго ротмистр Болдырев, третьего ротмистр Михаил Иванович Вандзен, четвёртого ротмистр Гавришев, пятого ротмистр Николай Александрович Тухачевский, нашего шестого подполковник Егор Иванович Пашков, а седьмого (запасного) ротмистр Газетский.
Из штаб-офицеров, не командовавших эскадронами, были майоры Деменко и Рогачевский; последний из них постоянно почти находился в отлучке, как ремонтёр.
Я считал себя наисчастливейшим из смертных и не променял бы, кажется, полной гусарской формы, хотя юнкерской, на фельдмаршальскую. Самая даже дисциплина ребячески занимала меня настолько, что я сначала не пропускал снимать фуражку и вытягиваться во фронт перед всяким офицером несчастного гарнизонного инвалидного батальона.
Тут была не только для меня новизна, но сознание, что "я значу что-нибудь" (le sentiment d’être une quelque chose) после продолжительного моего нахождения под опекою. Могло быть, что меня забавляло также то, что я, принадлежа к знаменитому и богатому роду, при моем европейском образовании, стал теперь добровольно наряду с простыми солдатами, крестьянского сословия, сознавая, между тем, общественное и интеллектуальное свое над ними превосходство.
Нечто в этом смысле видим иногда в лицах из царственного рода, склонных, разнообразия ради, вступать в частное общество и требующих, чтобы обходились с ними, как с равными. Не это ли самое и есть "l'humilité de l’orgueil" (смирение гордыни), чем я по cие время стражду?
Странно, что меня, воспитанного за границей и в либеральных идеях, не чересчур возмущала свирепость телесных наказаний, совершавшихся перед моими глазами, за проступки, весьма по-моему, неважные. Может быть, впрочем, что я начал убеждаться, что подобная строгость необходима для поддержки дисциплины.
Индифферентизм мой не устоял, однако же, когда я однажды узнал от своего товарища, что полковой командир приказал передать одному гусару (т. е. нижнему чину), намеревавшемуся жаловаться на него (полковника) на предстоявшем инспекторском смотру (основательна ли была та жалоба или нет, не помню), что если солдат осмелится принести жалобу, то он, как ближайший начальник, с ним расплатится, и бедный солдат промолчал.
А ведь, кажись, на бумаге инспекторские смотры и учреждены только для этой цели. Случай этот меня взорвал. Но при всем этом, в пыле к "гусарству" была какая-то "ненормальность", в новом моем положении, и это чувствовалось мною.
Орловским губернатором был тогда Петр Александрович Сонцов, женатый на Екатерине Дмитриевне Чертковой. Какова была административная его деятельность, судить не могу. Человек он был добрейший и моргал постоянно одним глазом, из чего случилось, как рассказывали, следующее.
Вытребовав к себе для разбирательства две партии тяжущихся купцов (или крестьян), покуда он выслушивал одну сторону, представители другой партии вышли, не дождавшись конца аудиенции и когда губернатор послал воротить их, то они отвечали будто бы, что им нечего там делать, потому мол, что "они видели, как его превосходительство перемаргивался с противниками".
Орловским вице-губернатором был г. Бурнашев, хороший музыкант; с ним игрывал на фортепианах в четыре руки бригадный наш генерал Сольдайн.
Проживал временно в Орле старик Дмитрий Васильевич Чертков, весьма богатый воронежский помещик, отец губернаторши Екатерины Дмитриевны Сонцовой. Дмитрий Васильевич давал иногда обеды, на которых бывал и я. Как теперь вижу почтенного того старичка в рыжеватом парике, светло-сереньком, вроде пиджака, сюртуке и с добродушной его улыбкой. Когда он зимовал в Москве, его осыпали театральные артисты просьбами быть то посажёным, то крестным отцом, от чего он редко отказывался.
Сын его, Александр Дмитриевич, служивший в 1812 г. в конной гвардии, но давно в отставке, также, постоянно почти проживал в Орле и, невзирая на свои тогда 40 сорок лет, принялся усердно за латынь под руководством учителя местной гимназии.
Сонцовы и Чертковы приняли меня как родного. Жива была еще старушка Сонцова, мать губернатора, помнившая отца моего (Дмитрий Петрович Бутурлин), и как он, еще молодым и, по словам ее, красивым человеком (о последнем я спорил с нею) приезжал к ним в Воронеж и привозил ей в гостинец из Петербурга: запас французского нюхательного табаку (которого вероятно достать нельзя было тогда кроме как в столицах) и по фунту какого-то особенного цветочного чая.
Крайне любопытны были в Орле дом и публичный театр графа Сергея Михайловича Каменского (сына фельдмаршала) из крепостных его людей, с платой за вход, с печатными афишками, оркестром, машинистами и живописцами, также из крепостных. Давались тут комедии, водевили, драмы, оперы и балеты; на трагедию только не посягали. Это были доморощенные, бездарные и безголосые артисты.
Дом, театр и прочие принадлежности и службы занимали собою огромный четырёхугольник на соборной площади. Все эти строения, деревянные и одноэтажные с колоннами, при мне начинали уже гнить. Внутренняя отделка театра была изрядной, с бенуарами, над ними бельэтаж и раек (второго этажа, кажется, не было); кресла в партере под нумерами, передние ряды дороже задних, и во всем, вообще театральном зале, могло поместиться столь же многочисленная публика, как в московском апраксинском театре.
При однообразии губернской городской жизни, это было немалым развлечением для нас, военной молодежи. В числе опер, имели дерзость давать "Двухдневные приключения", композитора Керубини, "Жан-де-Пари" и "Красную шапочку", обе знаменитого тогда Буальдьё, "Джоконду" Николя Изуара; не отваживались только на Моцарта и Россини, зато чаще всего потчевали нас "Русалкой" (здесь опера Кауэра"Дева Дуная"): с тех пор не могу представить себе напев "приди в чертог ко мне златой", иначе, как женским писклявым голосом дворовой девки.
Дворовая девка-примадонна была высокого росту, но неказиста, и имела свой шик, состоявший из беспрерывного почти отбрасывания головы к одному плечу. Но в балетах особенно хорош был первый танцор Васильев, ростом с покойного Каратыгина, в телесно-цветном трико, с давно небритою бородою, пускавшийся в грациозные позы. Когда он совершал прыжки, называемые "антраша", то голова его уходила почти в облака сцены.
Сиятельный хозяин всегда сидел в первом ряду кресел, а семейство его в средней ложе, вроде "царской". Для продажи билетов, был уже в мое время, кассир; но в прежнее, сидел для того, как говорили, сам граф со своим Георгиевским 2-ой степени крестом за взятие, кажется, Базарджика, и принимал деньги, по поводу чего рассказывали, что юнкер граф Мантейфель привез однажды в кассу огромный мешок медных денег на уплату бельэтажной ложи, пересчитывание каковых потребовало немало времени и приостановило раздачу прочих билетов.
Менее прочих актеров смешными были две сестры Кобазины, "premières amoureuses", не потому чтобы таилась в них искра природного таланта, а потому только, что они были "девки без притязательства на барство", а как следует быть скромными горничным и прачкам. О туалетах всех этих артистов нечего и говорить; впрочем, иные костюмы были порядочны, и недаром хозяин театра разорился, невзирая, что театр редко быль пустым.
Многолюдная домашняя графская прислуга и театральные капельдинеры были в ливрейных фраках с белыми, красными, голубыми воротниками, означавшими разряд и степень их должностей, и по мере заслуг переводились "из одного цвета в другой", о чем возвещалось в ежедневном, как в полках, приказе по дому.
В "вечернем приказе" напоминалось о беспорядках, усмотренных самим графом в течение того дня; например "делалось замечание графине за допущение ею, что, при входе ее в лакейскую, люди не оказали надлежащего ей почтения". Все это я передаю, как слышанное; сам же с графом не искал я чести знакомства, да и никто, кажется, из наших начальников и офицеров не бывал у него, кроме нашего полка князя Александра Сергеевича Вяземского.
Наш офицер Телесницкий и я завели, было, "интрижку письмами" с обеими сестрами Кобазиными через "радужных лакеев", но лакеи брали деньги и нас надували; когда известие о том дошло до графа, разлилась у него желчь, и он, кажется, по-патриархальному распорядился одну из сестер высечь и грозил жаловаться на меня отцу моему во Флоренцию. "Разноцветному воротнику", как агенту, порядочно также досталось.
Актрисы содержались строго в четырех стенах флигеля, словно в гареме, и никуда, кроме как на сцену, не выпускались. Графиня была достойная весьма женщина.
Доживала также свой век в Орле другая оригинальная личность, князь Трубецкой. Имя и отчество его я забыл, но его прозвищем было "lе prince ta-ra-rà". Его я никогда не видал; рассказывали, что он ни в каком экипаже не езжал, даже летом, как на санях.
К коммерческом отношении Орел скудно удовлетворял потребностям людей привыкших к некоторому комфорту. Вся городская промышленность сосредоточивалась в традиционном гостином дворе, а единственная гостиница с нумерами для приезжих (Трусова) находилась на Кромской улице, всегда пустынной и отдаленной от надгорной части города, которую можно было считать общим центром деятельности, где жило все городское общество и находились присутственные места, губернаторский дом, квартиры полкового командира, бригадного и дивизионного генералов, манеж, бульвар, дом дворянского собрания, городской сад, а за бульваром полковые конюшни и казармы.
Кроме как в Трусовой гостинице негде было порядочному человеку пообедать, разве что подчас и под веселую руку завернем, бывало, мы грешные, в грязный русский трактиришко за речкой Орликом, под фирмою "город Одеста" или "Кеев", с еще более грязными половыми, и где меню не выходил "из солянки, окрошки и битков".
Офицерами были у нас в полку: Александр и Михайло Григорьевичи Ломоносовы, Алексей Ионович Ртищев, Бестужев, Бажанов, князь Иван Трубецкой 1-ой (брат упомянутого юнкера), Воецков, Михаил Дмитриевич Кротков (Симбирский), Николай Иванович Бахметев, двое братьев Ивановых, Телесницкий, Савин (полковой адъютант), барон Корф, Павел Наумов, Ган, барон Раден, Войнич-Кейнажатский, Романович (Александр Иванович), Бутковский (кажется, так), полковой квартирмейстер Рябинин и Ламакин.
В начать апреля мы выступили из Орла на царский смотр под Вязьмой. Весна казалась установившейся, как на 17 число того месяца нас постигла на походе такая неожиданная метель, что лошади в бричке подполковника Пашкова (в которой я сидел по причине болезни) остановились, и сугробы стали возвышаться кругом нас.
Мы рисковали замерзнуть; к счастью, промчался мимо нас крестьянский мальчик верхом, и он довел нас до деревни, на околице которой мы не чаяли находиться, и с тех пор я дал себе слово, в случае метели, постигающей меня на дороге, укрываться в ближайшую избу.
Во время стоянки моей с полком в деревне под Вязьмой, брат мой с г-ном Слоаном приехали навестить меня и в первый тогда раз видели меня в мундире.
Во время смотра и маневров приходилось мне напяливать на себя всю казенную толстую форму и амуницию; несноснее всего в ней были суконный и черный галстук, который шерстил и тер шею, также гусарский кушак, туго натянутый сверх широкой кожаной с медной пряжкою портупеи: пряжка эта и кольца, на которых висела сабля, вдавливались в ребра до того, что, дабы возбудить снова заглушенную чувствительность левого бока и ляжки, я вынужден бывал отправляться в баню и усердно сечь крапивою онемелую часть.
Подо мною шла казенная, из бракованных, лошадь, прозвищем корабль, заслужившая вполне это имя по спокойным ее аллюрам. Без поводьев она сама указывала мое унтер-офицерское место во время построений (я часто удивлялся способности кавалерийских лошадей понимать слова команды; например, при одной команде "сабли в ножны" (означавшей, что учение кончилось) слышалось по фронту веселое ржание коней, прежде чем сабли опускались: или при команде "укороти поводья", "с места марш-марш", при первых только словах команды, удержу не было лошадям).
Другие публикации:
- Недаром Суворов звал детей "народом, не боящимся царя" (Из "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина)
- Тетка Дивова забавлялась одевать сестру в платья брата, и их сходство поражало (Из "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина)