Теперь она разрывалась между работой и ребенком. С Митей установилась какая-то незримая и до того прочная связь, что порой, когда Оля вынужденно отсутствовала в доме Татьяны Ивановны, в Олиной груди разливалась тяжесть, странное ощущение, непонятное, доселе незнакомое. Она прочитала в библиотечной книге по уходу за новорожденным про природу такого явления. Даже не удивилась. Ведь Оля теперь мама маленькому Мите. Мама – и никаких гвоздей. Она так решила.
И сразу же стало легко, будто был разрублен сложный узел, связанный из приличий, манер, суеверий и традиций. Ей было плевать на чье-то мнение. Ей нужен был Митя, нужен физически, жизненно необходим. И только ощущая на своих руках его теплую тяжесть Оля успокаивалась и чувствовала себя… целой, что ли… Она не могла по-другому объяснить свое состояние.
- А ведь он к тебе прирос, - однажды задумчиво сказала Татьяна Ивановна, глядя, как маленькие пальчики Мити крепко обхватили пальцы Ольги, - и не плачет, ты посмотри, а?
Оля улыбнулась застенчиво, немножко виновато. Будто брала любовь чужого ребенка тайком, взаймы. Будто нельзя было позволять себя любить.
- И хорошо. И правильно. Ты ведь любишь его, я вижу. Лю-ю-ю-бишь. Любишь, и таишься. А чего таишься, ведь это – не грех.
Она немного помолчала, пожевав губами. И потом, словно с места в карьер прыгнула, рубанула:
- Из-за Кости?
Оля покраснела, жар охватил ее щеки.
- Да с чего вы взяли, теть Тань. Я в память Лены… И вообще… Помочь…
- Да не придуривайся ты, будто я не знаю, как ты по Косте страдаешь. Как ты за ним взглядом следуешь, как привязанная.
- Да ничего я не следую… Я и не видела его лет сто! Он вообще, сыном-то интересуется? – пунцовая краска никак не сходила с Олиных щек.
Татьяна Ивановна не отводила взгляд:
- Ходит, ходит, не боись. Как тебя нет, так и приходит. Смены твои посчитал. Ничего, помнит дитя. Хороший. Правда, попивает в последнее время. Пройдет. Ему жену надо. Жена присмотрит. Ленка присматривала. Теперь и ты…
Оля подняла брови. Татьяна Ивановна вдруг заговорила о дочери в прошедшем времени.
- Я помру скоро, Оля. Вот и выходи замуж за Костика. Нечего стесняться. Тут не о тебе речь, а о Мите. Ведь пропадет совсем. Кто тебе его отдаст? А так, поженитесь, и все права твои. Не мой наказ, дочери моей наказ. Пришла вчера и говорит: «Мама, так и так, собирайся, пойдем»
Я ей: «Куда пойдем, Лена, Костик пьет, Ольга Мите чужая, куда я его дену, Митю, окстись!»
А она мне: «Пойдем, мама, пора. Оля, мол, обо всем сама подумает!»
Вот и думай теперь. А лучше за Костю замуж. Поменьше бумаг и хлопот.
Ольга обхватила руками щеки.
- Вы соображаете, что говорите, теть Тань? Вы в себе? Какой замуж? Он меня избегает! А я – замуж?
Татьяна Ивановна грузно поднялась со своего места:
- Ну и пусть себе избегает. Побегает и успокоится. Уж я с ним поговорю. Стерпится – слюбится.
- Да с чего вы решили, что помрете? – Оля начинала злиться. Митя моментально почувствовал ее злость и забеспокоился.
- Мне лучше знать. Ясно? – Татьяна Ивановна сняла косынку, встряхнула ее и повязала обратно на поседевшие волосы, - готовься.
***
Похоронили ее ровно через месяц. Инфаркт. Никто и не удивился даже. На похоронах Татьяны Ивановны народу было немного. Кого удивишь смертью пожилого человека. Обычное явление.
Осень тогда выдалась похожая, сухая, солнечная. Резные листья, прихотливо окрашенные в золототые и медные, с прозеленью, цвета, лениво кружили в воздухе, тихо ложась на усталую от лета землю. Кладбищенские работники старательно закапывали могилу, со знанием дела сформировали аккуратный холмик и установили деревянный (покойница велела) крест.
Костя очень изменился с того времени, когда Оля видела его в последний раз. Он очень похудел, и щеки его ввалились. Нездоровый цвет лица, мешки под глазами и две продольные морщины между прямых соболиных бровей делали его старше лет на пятнадцать, а то и больше.
От Кости неприятно пахло водочным перегаром. Он, зная, что изменился, стесняясь своего запущенного, неопрятного вида, суетился больше прежнего, делая массу ненужных движений. На Ольгу не смотрел, то и дело отводя неспокойные глаза. Он набросал на холмик несколько венков и присел с мужиками – рабочими покурить. Достал из кармана бутылку и стопку, пустив ее по кругу. По старшинству.
- Вы бы закусили, что ли? – Рая, пришедшая на помощь, распоряжавшаяся обрядом и готовкой, достала из объемной сумки завернутые в газету бутерброды с колбасой и конфеты. Помяните Таню.
Остальные немногочисленные свидетели похоронного процесса медленно потянулись к автобусу.
- Хорошая женщина была, - задумчиво сказал старшой, старательно пережевывая хлеб. Вот только-только живая была, дочку схоронила. И все – нетути.
Рая перевела взгляд на Костю, разливавшего остатки водки.
- Ты бы столик сварил, что-ли. Не на земле же сидеть. А с оградой – чего?
- Разберусь. Я уже говорил Петру, а он сказал, что сделает и столик, и оградку. Памятник… тоже…
- Фотографии нашел подходящие?
Костя отрицательно помотал головой.
- Я поищу, мама, - ответила за него Оля.
Но Костя вдруг, сверкнув почти мертвыми глазами, сказал:
- Я сам найду. Разберемся как-нибудь без всяких…
Ольга вздрогнула. Она не нашла, что ответить. А Рая лишь вздохнула.
- Поехали, Костя, что-ли? Людей надо бы накормить. Да прибраться. Чего с квартирой Тани делать будешь? Ты бы переезжал, что-ли. Там ведь и дитя. И удобнее так. Че в общаге-то? Она тебя прописала, не?
***
Дома который день скандалы.
- Ты обалдела? Ты дура совсем? Такую ношу на себя взваливать? Зачем? Для кого? – мать орала, как ненормальная, совсем не стесняясь Сеньки.
Оля молчала. Тонкие губы ее были сжаты в нитку. Хватило с нее «концертов» в исполнении пьяного Кости. Тот тоже не стеснялся в выражениях.
- Отстань от нас, идиотка. Добренькая, что ли? Нам таких добреньких не нужно. Сам управлюсь.
Оля не выдержала. Она ударила Костю по щеке, наотмашь.
- Сам, говоришь? Митька голоднехонький, мокрый, а ты пьяный, вонючий, злой! Сам он… Совесть бы поимел. Хоть на чуток, хоть на мизинчик! Только о себе думаешь!
Костя осекся. Потер небритую щеку.
- Я о себе не думаю. И не называй его Митей. Он – Димка! – буркнул он, - Ольга, перестать бегать сюда. Я не дурак. И не слепой. Жениться на тебе не буду. Не жди!
Ольга еле сдерживала себя.
- Рожу иди умой, жених! Да ты мне даром не нужен. И за деньги – тоже! Я завтра пойду, да заявлю, куда следует, что ты пьешь. Отберут Митьку – наплачешься потом.
- Из Пинеги мать позову! – он снова вставил свои «пять копеек»
- Матери твоей седьмой десяток. И вся больная. И хозяйство на руках. Не жалко?
Она отвернулась от Кости. В тазу – выстиранное белье. В основном – ребячьи пеленки. Костины вещи Ольга демонстративно отбросила, чтобы не воображал себе. Она в служанки не нанималась. У нее тоже характер, между прочим. Кое-что развесила на балконе, а мягкие пеленочки для подгузника разложила на батарее, чтобы тепленькие и сухие были. С утюгом набегаешься, а дел еще невпроворот. Митюнька, сытый, помытый, сухой, блаженно спал, иногда икая от плача, которым надрывался пару часов назад.
Ольга склонилась над кроваткой. Ей сложно было удержаться и не заплакать самой. Сердце сжималось от жалости – бедный, бедный Митя. Дважды сирота. Никому не нужный, несчастный, красивый малыш. Наревелся, намучился, пока папаша «убивается» от горя. Ноги выдрала бы скоту.
- Не переживай, маленький мой! Я тебя в обиду не дам и никуда от тебя не денусь!
Ей до смерти хотелось поцеловать ребенка. Но она не стала этого делать. Не хотела тревожить сон малыша.
Костя тогда подошел к ней, побритый, посвежевший. Изо рта его пахло «поморином».
- Ты извини. Меня, правда, понесло, дебила. Покурим?
Ольга покачала головой.
- На балкон пошли.
Он курил. Она, в пальтишке, наброшенном на плечи, переминалась с ноги на ногу. Было холодно в тапочках.
Наконец Костя выбросил окурок вниз. Помялся.
- Мне теща перед смертью объясняла кое-что. Ну что… Жениться на тебе надо. Чтобы ребенка воспитывать. Ты прости, но я реально не могу. Не люблю тебя. Ленку люблю.
Ольга фыркнула. До чего же идиоты, эти все мужчины. Вопрос жизни и смерти решается, а они до последнего хватаются за свою свободу, черт бы их драл.
- А мне твоей любви не надо. Не больно ты лакомый кусок. Да еще и алкоголик безвольный. Хочешь гулять – гуляй. Горюй себе на здоровье, сердешный. Упивайся своим горем. Позорь Ленку, пусть она со стыда на том свете сгорает из-за тебя, папаша.
Ольгино лицо некрасиво скривилось в брезгливой мине.
- Того света нет, - возразил Костя.
- Зато этот – есть. Невелика корысть замуж за тебя идти, но надо. Мне Митенька дорог. Памятка моя о Лене. Я обещала его вырастить.
- Кому?
- Татьяне Ивановне. И выращу. А тебе я не судья и не слуга. Делай, что хочешь. Мне от тебя только одно надо – часть зарплаты будешь отдавать на ребенка. А там – болтайся. Не держу.
Она помолчала.
- И жить я буду здесь. Здесь – Митькин дом. В нашей хрущебе не повернуться. Не дело. Суп тебе, так и быть, сварю. Если захочешь. Выгнать тебя с жилплощади не могу. Спи тут. Если захочешь. А в остальном – я тебе не жена. Я для него, - Ольга кивнула в сторону кроватки, - матерью стать поклялась. Что до тебя… Я клятв не давала и не собираюсь.
Костя ничего не говорил. Он снова закурил. Ольга вышла с балкона. Не хватало еще застудиться.
Автор: Анна Лебедева