Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
Я упоминал, что дачной публике Павловска был во всякое время дня дозволен свободный вход в парк. Поэтому в нашем домашнем регламенте значилось, что либо бабушка наша (m-me dе Brown), либо одна из тетушек, ежедневно ходили с нами гулять в парк, после обеда, от 5-ти до 7-ми часов.
Вот и отправились мы в один прекрасный день гулять с бабушкой и, дошедши до Фермы, где отдохнули, сколько положено было по регламенту, повернули опять домой. Путь же наш должен был повести нас мимо Розового Павильона. Дошли до него и увидали, что там сидела сама государыня со своим штатом. Вот и остановилась бабушка и шепчет нам назидательно: "enfants, faites votre révérence!" (дети, сделайте реверанс!).
"Révérence!". О, злополучное слово!
Как только оно прозвучало в моих ушах, так и предстал предо мною в воображении строгий m-r Didelot, и словно слышу я: "Saperlot! Petit vaurien! Avancez! Une, deux, trois! lnclinez-vous!" (Черт возьми, маленький негодяй! Вперед! Раз, два, три! Наклонись!). И кажется, "вот-вот сейчас меня за ухо поймает!".
С отчаянья выскочил я подобающими тремя шагами вперёд, сделал три предписанные позиции и отвешиваю с опущенными вниз руками низкий révérence. Только шапку-то и забыл я снять; её сорвала с меня, уже сама, быстро подбежавшая, бабушка.
Императрица и все присутствовавшие весело засмеялись. Государыня милостиво подозвала к себе бабушку и нас детей и, расспросив, чьи мы, взяла меня на колени и погладила по головке. А я смело глазел на неё.
Все, видевшие когда-нибудь в Зимнем дворце портрет Марии Фёдоровны, без сомнения помнят истинно-ангельскую доброту и гуманность в выражении прекрасного ее лица, а в описываемую мною минуту к этому прибавилась еще чистосердечная улыбка веселости, и мое детское сердце невольно увлеклось этим идеальным обликом.
От полноты охватившего меня восторга, приложил я вдруг лапки свои к щекам императрицы и с пафосом воскликнул: "Oh, madame, que vous êtes belle!" (О, мадам, как вы прекрасны!). Все окружавшие нас кавалеры и дамы пуще прежнего засмеялись.
И сама государыня также засмеялась; но затем ласково поцеловала меня, приказав подать себе лист бумаги и завернув в него апельсинов и конфет, подарила мне. Потом сняла она меня с колен и милостиво дала бабушке и всем нам детям поцеловать свою руку и отпустила нас.
Дорогою домой бабушка держала меня крепко за руку, не говоря, однако же, ничего. Но когда мы пришли домой, то она позвала няню и шепнула ей что-то на ухо. Затем меня, раба Божьего, повели в детскую; мешочек с апельсинами и с конфетами положили на стол, а самого меня разложили на стуле, ну и угостили березовой кашицею!
Житейский день в описываемое время начинался рано. С интимными визитами нередко являлись в 10 уже часов, а "штатс- визиты" отдавались начиная с полудня, и не позже двух часов; потому что во многих домах обед, в обыкновенные дни, сервировался в три часа. "Экстренные" обеды для приглашенных гостей, по случаю именин или дня рождения, или иного, какого либо события, назначались в пять часов.
На вечера "aux jour fixes" (здесь в определенные дни) съезжались с семи часов, а балы открывались в девять часов. Завтракали же в 11 или в 12 часов. Правда, что и тогда оказывались исключения от общепринятого распределения дня; а именно порядок дня у так называемых англоманов или рьяных подражателей английским обычаям и нравам, выказывал постоянное опаздывание на целые 60 минут.
Но мои рассказы не касаются ни самого высшего, ни низшего слоя тогдашнего общества, a круга, составлявшего средину между двумя упомянутыми слоями и в особенности той части этого круга, которая хотя и не принадлежала к придворной аристократии, но все таки числилась в разряде de la bonne société, или, как ныне выражаются, в разряде интеллигентного общества.
Да, в то время в кругу интеллигентного общества знали только слово "скука", но значение его не испытывали. Помню и я такие дни веселья. День рождения моего отца, 7-го февраля, как раз совпадал со временем самого разгара зимнего сезона. Он праздновался преимущественно торжественным обедом.
Стол, образовавший (по недавно введенному тогда порядку) букву "покой", с начала уже 5-го часа накрывался в парадной столовой под наблюдением дворецкого Никодимыча и экономки Сильверстовны. Закуска сервировалась в большом зале. Затем Никодимыч, поставив в передней двух "выходных" лакеев, сам важно становился у входа в столовую из большого зала.
Приезжие гости и гостьи располагались кто поважнее в гостиной, в зале и в биллиардной (иногда, бывало, собиралось человек до 60-ти). Ровно в 5 часов (тогда все придерживались еще старинной пословицы: "l'exactitude est la politesse des princes" (вариант "точность - вежливость королей")) отец и матушка приглашали гостей к закуске, а через полчаса голос Никодимыча провозглашал громко: "Кушанье подано".
Тогда отец и матушка предлагали почётным кавалерам вести к столу таких-то дам, а наипочетнейшего гостя, сама матушка, равно как почетнейшую гостью отец, просили "сделать им честь". У средины "покоя" помещалась матушка с наружной, а отец напротив ее с внутренней стороны, и от них направо и налево размещались гости по рангу.
Молодые же люди, не осчастливленные честью вести дам к столу, занимали места у "подножия покоя", где сидели также и мы, дети, с гувернёром и гувернанткой.
Обед обыкновенно состоял из 7-8 "entrées". После третьей перемены, встает наипочетнейший гость и возглашает тост "За здравие Государя Императора и всего Августейшего Царского Дома", затем другой почетный гость "желает здоровья и счастья хозяину", третий пьет "за здравие хозяйки".
С каждой переменою меняются и вина, а общество все более воодушевляется; тосты растут; отец провозглашает тост "в честь любезных гостей", потом следуют другие тосты; а когда доходили до 5-й, 6-й перемены, то уже общий, смешанный гул идет по залу.
Подымается один из друзей дома и произносит в честь "новорожденного" импровизацию в стихах. Его примеру следует другой, но уже поет веселые куплеты; третий продолжает, либо возражает: смесь русского, немецкого и французского языков.
Является последняя перемена: встают четыре певца (обыкновенно из артистов немецкой оперы или любителей) и поют анти-наполеоновские песни Теодора Кёрнера, положенные на музыку Карлом Марией фон Вебером. Мужчины (в то время, более или менее, знакомые с воинственными этими напевами) подхватывают refrain; дамы подымаются тихо и незаметно уходят в гостиную.
Приносят свежего рейнвейну. Мелодии Кёрнера сменяются русским романсом, под аккомпанемент гитары; запевается русская народная песня всем хором; является форейтор Тимошка, одетый казачком и среди "покоя" залихватски отплясывает трепака.
Затем наипочетнейший гость встает, а за ним и другие, и все отправляются в гостиную и залу пить кофе; а курящие (каких в то время немного еще было) идут в биллиардную, где приготовлены голландские трубки из белой глины, и фарфоровая ваза с ароматным виргинским кнастером. Час спустя (часу в десятом) все гости, чинно раскланявшись, разъезжаются.
Я забыл упомянуть, что как хозяин, так и гости на подобные обеды всегда являлись в предписанных обычаем костюмах и украшенные всеми орденами, кто какие имел право носить.
На "jour fixes" пожилые дамы занимались в гостиной никогда неисчерпаемыми оборотными вариациями на тему "люби ближнего яко самого себя", причем один-другой из "зрелых селадонов" им поддакивали, изощряя свое остроумие на потешные каламбуры, а иногда и на злые bons mots, - да на двусмысленные анекдотцы.
Другие, серьезные старички размещались в кабинете или в биллиардной и трактовали между собою о политике или о службе. Составлялись иногда также и партии в карты (но редко более двух столов): игрывали в l'hoin-bre, в boston и в écarté.
Молодые же люди обоего пола занимались, в большом зале, попеременно то музыкой, то игрой в дурачки, в фофаны или в фанты. Игры в "фанты" были для всех занимательны, и не только ради поцелуев, которыми иногда вознаграждала слепая фортуна, но также ради возможности, которая в них представлялась, выказывать свою ловкость в "деликатном" обращении, бойкую находчивость ума и степень образования.
А сколько и как неудержимо слышалось в этом веселом кругу чистосердечного смеха! Иногда же кто либо из числа пожилых дам или мужчин садился за флигель (тогда в полном смысле: piano à queue) и наигрывал какой-нибудь танец.
В хорошем обществе того времени в презентабельных и ловких молодых кавалерах недостатка не было, и уж никак и никогда не приходилось отыскивать их повсюду с фонарем, словно редких зверей, да почти насильно тащить в гостеприимные семейные дома: молодые люди тогда сами всеми силами добивались таковой чести, потому что это служило им лучшим аттестатом в обществе и довольно часто даже открывало им путь к карьере.
Балы отличались, конечно, от "jours fixes", но, преимущественно, внешностью: зал обыкновенно оказывался роскошно убранным цветами, а иногда и гирляндами между стенными многоручными подсвечниками; музыка была оркестровая; костюмы соответствовали строгому этикету; занимались на балах единственно танцами.
На этих самых танцах каждый из участвующих сосредоточивал все свое внимание и старание: танцевали с сознанием, что танцы "искусство естественно позироваться"; танцевали грациозно, con amore (с любовью), с увлечением. Следствием же того, неминуемо оказывалось общее оживление, entrain électrique de tout le monde.
Было весело и отрадно не только тому, кто сам танцевал, но и тому, кто глядел на эту поистине красивую картину, создававшуюся по вдохновению самой Терпсихоры. Еще великолепнее и привлекательнее представлялись маскарадные балы.
Тут являлись заранее и тщательно подготовленные кадрили в 4 или в 8 пар, или в аллегорических эмблемах (например: четыре возраста, четыре времени года, изящные искусства и т. д.), или в национальных одеждах (русские бояре, швейцарцы, неаполитанцы, шотландцы, английские матросы, дикие американцы и т. д.), или в исторических костюмах (древнего рыцарства, à la Henri IV, à la Louis XIV и т. д.).
Смотря по характеру костюмов, были также особенно придуманы не только музыка, но и туры и па. Подготовлением таковых кадрилей занимались долгое время, серьезно и с любовью. Вообще, на маскарадных балах, старались выказать эстетический вкус. Являлись иногда и юмористические маски, например, Дон Кихот на его боевой кляче Росинанте, Schneider-Cacadu (Какаду-портной), сидящий за работой на подвижном столе, черт, несущий на спине корзину, в которой сидит ведьма, гадающая на картах и т. п.
Еще большим оживлением отличались ежегодные публичные гуляния: в святочную и святую неделю на Адмиралтейском бульваре, в Духов день в большом Летнем саду и 22 июля (именины Императрицы-Матери) в Петергофском парке.
На этих гуляниях, как припоминаю, появлялся иногда один господин почтенного и даже внушительного вида с двумя мальчиками (лет 11-ти и 12-ти), все трое в костюмах времени императора Павла Петровича.
Гуляющая публика звала его обыкновенно то "комендантом", то просто генералом Башуцким. Кафтаны и исподняя одежда у них, равно как и камзол (длинный жилет), были ярко-кармазинного цвета (темно-красный, насыщенно-красный цвет).
У его превосходительства кафтан был украшен тройным рядом золотых позументов, у сыновей же его только одним рядом; на голове отца красовался напудренный парик с боковыми, горизонтально лежавшими локонами и с довольно длинною косой, туго обвитою черным гро-греном (здесь шелком), а сверху большая треуголка с золотым галуном, с высоким, из коротеньких перьев плюмажем и с кокардою в виде огромного банта.
На мальчиках же надеты были сверх натуральных буклей маленькие треуголки, окаймлённые узким позументом. Костюм генерала довершали широкий золотой шарф, ботфорты с широкими раструбами, торчавшая из под кафтана огромная шпажища, большие перчатки (какие ныне только еще у кирасиров), и огромная испанская трость в правой руке.
Отец еще тем отличался от мальчиков, что шея его была обвита кружевным шарфом, широкие концы которого падали на грудь; а у мальчиков были широкие отложные, гофрированные воротники рубашек. Эта оригинальная тройка, представлявшая "живой протест против нового века", памятна мне не только из эпохи 1816-1818 годов, но я встречал ее и позже, в 1822 и в 1823 годах.