И позже «тайное» стало явным. Паскевич не простил Пушкину его «поведения» в ходе пребывания на войне. В 1831 году он даже пожаловался в письме Жуковскому:
«Сладкозвучные лиры первостепенных поэтов наших долго отказывались бряцать во славу подвигов оружия. Так померкнула заря достопамятных событий Персидской и Турецкой войн».
Внимательный читатель может заметить поразительную схожесть эпистолярного стиля Паскевича со стилем Булгарина, который в одной из своих статей тоже писал о несбывшихся надеждах на то, что Пушкин мог «в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев». Вскоре после возвращения автора «Полтавы» Булгарин демонстративно выплеснул на страницы своей газеты желчное разочарование:
«Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение просвещённых народов, возбудят гений наших поэтов, — мы ошиблись. Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять Онегин, бледный, слабый... сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину».
Пушкин мог пропеть «сладкие песни», но не пропел, и патриотической заботы не проявил. А что проявил? Нет единого ответа на этот вопрос. Одни утверждают, что особенностью «Путешествия в Арзрум…» является «его точность, иногда несколько нарочитая и педантическая, подчёркивающая фактический научный характер сведений». Другие обосновывают, что Пушкин, создавая произведение в жанре путевой прозы, вовсе не пытался быть аккуратным документалистом.
Можно ли его мемуарно-документальные записки рассматривать как деловой документ? Отчасти да, в тех моментах, когда они ни на йоту не отходят от объективности. Но опубликованный текст создан всё же по законам художественной прозы. Потому что, даже описывая вроде бы с протокольной точностью ход армейской операции по взятию Арзрума, давая в деталях верную общую картину происходящего, Пушкин прежде всего художник, который создаёт большое полотно, автору которого важнее дать верную общую картину происходящего, а не передать педантично отдельные детали и штрихи.
И можно понять обиды Паскевича, увидевшего, что по мере развёртывания сюжета военные удачи главнокомандующего отодвигаются Пушкиным на второй план, а на первый план выходят авторские впечатления, далёкие от безудержной радости по случаю победы:
«Отдохнув, пустились мы далее. По всей дороге валялись тела. Верстах в 15 нашёл я Нижегородский полк, остановившийся на берегу речки посреди скал. Преследование продолжалось ещё несколько часов. К вечеру пришли мы в долину, окружённую густым лесом, и наконец мог я выспаться вволю, проскакав в эти два дня более осьмидесяти вёрст».
Такой характер письма позволяет сделать несколько закономерных выводов.
Из поэзии в прозу переносится рождённый в романе «Евгений Онегин» принцип: образ автора-персонажа и реальный Пушкин — это две, в чём-то похожие, но не тождественные фигуры.
Привычно считается, что заслуга правдивого изображения войны в русской литературе принадлежит Л. Н. Толстому. Однако справедливость требует признать, что Пушкин для автора «Севастопольских рассказов» и «Войны и мира» был первопроходцем и очень авторитетным предшественником на этом пути.
Что из пушкинского в этой связи следует отметить? Автор «Путешествия в Арзрум…» не просто фиксирует события, а постоянно подчёркивает ценность человеческой жизни на войне. Причём в личностной позиции Пушкина по отношению к войне можно разглядеть как оппозицию официальной точке зрения в политическом смысле, так и оппозицию изображающим войну как таковую беллетристам в художественном смысле. Важно: как художник он демонстрирует опору на реальные факты, а не на выдумки и домыслы, рождённые приукрашенным писательским воображением. Тем самым «Путешествие в Арзрум…» утверждает в русской художественной прозе ценность истинной подлинности жизни и событий. При этом хорошо прочитывается: Пушкин явно отказывается петь в унисон с официозом, предпочитающим звонко-победные трубы и торжественные литавры.
Тут уместно продолжить цепочку целей пушкинского путешествия. Смею полагать, что к этому времени Пушкин подошёл к тому этапу, когда перед ним встал вопрос, как и чем завершать «Евгения Онегина», каким должен стать его финальный аккорд. Среди рассматриваемых вариантов был наверняка тот, где Онегин, съедаемый тоской, безотрадными представлениями о будущей своей жизни и о тщете всего человеческого, приходит к мысли о вхождении в тайное общество. Она позже выведет его на Петровскую (Сенатскую) площадь, с которой он отправится сосланным на Кавказ. Роман в стихах кончался, и Пушкин решал вопрос: быть Онегину или не быть декабристом. Открытым оставался и другой вопрос: суждено Онегину остаться живым или быть ему убитым от турецкой пули или осколка на поле брани.
Сегодня мы вынуждены констатировать, что конечного вывода нам не дано знать. И потому, что сам Александр Сергеевич, смею думать, даже сказав себе, что их путь был неверным, так и не нашёл в отношении к самим декабристам свою меру одобрения — неодобрения. И потому, что, уйдя из жизни через несколько лет, он оставит роман незавершённым. И потому, что этот замысел финала произведения мог быть отвергнут в процессе творческих поисков великого художника.
Хочу обратить внимание на одну любопытную параллель. В конце романа Онегину примерно 32 года, а Пушкину на момент пребывания на Кавказе — 30 лет. Льву Толстому, приступившему к книге в 1863 году, как и его герою Пьеру, ровно по 35 лет — они ровесники. Лев Николаевич, как известно, размышлял и пробовал выстраивать судьбу Пьера для концовки «Войны и мира» из возможности его сближения с декабристами. И Евгений Онегин, и Пьер Безухов, оба из одного поколения, гипотетически могли в декабре 1825 года оказаться на Петровской (Сенатской) площади. По разным причинам этого не произошло.
Но в 1829 году, похоже, Пушкину требовалось провести рекогносцировку вероятного места событий. Нужно было почувствовать, что такое быть на фронте, не вообразить, а реально увидеть раны, кровь и смерть, которая может в любой миг оборвать жизнь.
Наконец, цель не цель, но мотивом было желание приоткрыть для себя ту сторону жизни, которую люди почитают за подвиг. И это не досужие фантазии. По свидетельству того же Липранди, «Александр Сергеевич всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту. Он с особенным вниманием слушал рассказы о военных эпизодах; лицо его краснело и изображало жадность узнать какой-либо особенный случай самоотвержения; глаза его блистали, и вдруг часто он задумывался».
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—260) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 165. Комплексы, бороться с которыми у Пушкина далеко не всегда находились силы