Ранее мы остановились на том, что в англо-саксонской семье права, строго говоря, вообще нет представления о правовом государстве. Там происходит более или менее удачное смешение этого сочетания слов с сочетанием слов: rule of law. То есть там, в англосаксонской правовой семье, искать сущность понятия «правовое государство» просто бессмысленно.
Нормативизм же Г. Кельзена фактически ввёл его теорию именно в англо-саксонскую семью права, причём ещё и в школу позитивистов.
Семья романо-германского права
В семье романо-германского права дело обстоит так, что под правовым государством понимается всё-таки нечто более сложное:
правовое государство подразумевает подчинённость любой деятельности государства и единственного оправданного основания его существования является гарантирование и защита прав своих граждан, в том числе и граждан как людей.
При этом, разумеется, в число прав граждан включается право частной собственности на средства производства, право присвоения прав собственности, созданной иными субъектами на основании права частной собственности на средства производства и частного найма иных людей. Одновременно с этим в романо-германской семье, как, впрочем, и в англосаксонской, полагается вечность и незыблемость государства как такового, буде оно уже возникло. Не конкретное, конечно, государство, а государство вообще как порождение гражданского общества, как некоторая самостоятельная сущность.
Позитивизм
Позитивисты в романо-германском праве, в принципе, недалеко ушли от своих собратьев в семье англосаксонского права. Это отлично видно как раз на примере Г. Кельзена. Другое дело, что в качестве источников права в романо-германской семье не рассматриваются суды. Предполагается, впрочем, что право также имеет не божественное происхождение, а, скорее всего, некий «общественный договор», идею которого выдвинули такие замечательные люди как Томас Гоббс (1651), Джон Локк (1689) и Жан-Жак Руссо (1762). Но... разумеется, все они, принадлежа к разным правовым семьям, естественным образом делали и разные выводы из «общественного договора». Т. Гоббс защищал абсолютную монархию, Дж. Локк защищал либеральную монархию, а Жан-Жак Руссо защищал республиканизм. Но надо отметить, что ни один позитивист никогда не ответит на, в общем-то, элементарный вопрос:
пусть источником является именно этот самый «общественный договор», но откуда же взялся он, этот самый договор?
Ведь для вступления в некоторый договор уже надо иметь по крайней мере некоторое право — право вступать в договор, право отказываться в пользу кого-то от части... оп-па!... имеющегося объёма прав. Впрочем, это как раз тот самый пункт, в котором и подрывается весь позитивизм вообще. Просто в романо-германской семье, которая намного прогрессивнее, а потому и систематичнее архаичной англо-саксонской семьи, это противоречие становится более выпукло.
Школа естественного права
Как правило представители школы естественного права в романо-германской семье представляли собою типичных идеалистов. Обычно они выводили государство из движения духа, идеи, полагая, что всё остальное, в частности, нормы суть лишь проекции этого духовного движения на окружающий мир. Откуда это следовало? Ну, вообще-то ниоткуда. И это отлично видно при внимательном прочтении одного из самых, а возможно, и вообще самого систематичного описания царства права вообще, которое дано в «Философии права» Г.В.Ф. Гегеля. Именно в этой работе хорошо видно, что представление о государстве просто некоторым образом постулируется, но никак не выводится из всего остального. Это как раз видно на фоне поразительно блестящей логики вывода, которую мы видим до того. Ну, это как пятно на блестящей поверхности.
Если описывать государство как «осуществление божественной идеи на Земле», а дальше утверждать, что ценность личности не может формироваться вне государства и соблюдения самого важного закона страны — Конституции, а последнюю этот мыслитель определяет как «существующее само по себе, божественное и вечное», то, разумеется, никакое обоснование, кроме элементарной веры и основанного на нём «духовного личного опыта» нет, то вот это как раз и означает следовать именно представлению Г.В.Ф. Гегеля о государстве. Таким образом можно прийти вообще, похоже, к любому заключению. Вот, например, И.А. Ильин пришёл к фашизму. Именно, именно потому, что вот такой у него был «личный духовный опыт». Я, кстати, полагаю, что и того же Й. Геббельса к фашизму привёл вполне себе личный духовный опыт. И его жену Магду... В конце-то концов что и кто имеет против духовного, если любые материальные и вполне объективные явления в мире человек всё же воспринимает через идеальное их осмысление? Правда, и самое это осмысление вовсе не произвольно.
А говоря вообще, если встать на абсолютную первичность исключительно идеального, при этом неважно с какого конца тут начинать: с абсолютного ли духа или с чистого бытия, то вполне даже конституцией окажутся и Гортинские законы, которые были даны Зевсом Миносу (а кто сказал, что мой духовный личный опыт это непременно должен отвергать?):
А тогда и с точки зрения и позитивистов и с точки зрения естественного права даже Гортина оказывается именно правовым государством-полисом. А право в конечном итоге вырождается в единичную волю, например, Зевса, взятую как всеобщее уже в Гортине.
Семья социалистического права
Самая прогрессивная и, кстати, именно из-за прогрессивности содержащая весьма серьёзные противоречия внутри своей реализации, правовая семья современности, — откуда они, эти противоречия, поясню чуть позже, — советская правовая семья. Между прочим, то, что я сейчас отмечу, осталось пока и в российской юридической системе. В ней очень точно различались два верховенства: верховенство права и верховенство закона. Собственно, следы этого различия вполне можно увидеть в двух видах аналогий в гражданском праве: аналогии права и аналогии закона, которые никак не сводятся друг к другу.
Из этого сразу же следует, что одно только следование нормам и даже принцип верховенства закона вовсе не делает государство именно правовым. Верховенство закона устанавливает законность, легитимность государства, а вовсе не c необходимостью его правовость. Ведь действительно, нормы, законы могут соответствовать закономерностям правовой объективности, а могут и не соответствовать, их форма может быть соответствующей их содержанию, а может и не соответствовать им, применение норм точно так же может соответствовать правовым закономерностям, а могут и не соответствовать им, хотя бы потому уже, — но не только! — что искажения могут содержаться, как отмечено ранее, и в нормах. И в их применении:
Замечу, что в юриспруденции СССР вообще не слишком часто использовался термин «правовое государство». Это совершенно не случайно, поскольку само по себе государство как аппарат достижения вполне определённых групповых целей, а в классовом обществе эти цели неизбежно оказываются ещё и классовыми (просто потому что классы это как раз самые устойчивые наибольшие группы людей, объединённых по определённому вполне идеологическому признаку — цели), то говорить о некоторой единичной воле, взятой как по-настоящему всеобщее... мягко говоря, не приходится. Такое представление о праве, соответствуя истине само по себе, тем не менее, всегда оказывается ограничено классовым (читай — государственным) интересом, пока и поскольку таковой сохраняется. По крайней мере ограничено в осуществлении.
Это значит, что государство может лишь стремиться стать правовым и лишь при условии, что оно стремится перестать быть государством. Это выглядит странным? Да ничего тут странного нет. Напротив — самый нормальный диалектический переход. Правда, он прямо противоречит представлению о незыблемости государства как института. И уж точно — как чего-то данного чем-то разумным и внемировым, даже если гр. Г.А. Зюганов полагает, что именно государство является высшим достижением человеческой цивилизации.
Отсюда можно сделать только один вывод:
правовое государство это не состояние чего-либо, в том числе и государства и общества вообще, а процесс такого исчезновения государства, который соответствует закономерностям движения правовой объективности и утверждению именно права как единичной воли, взятой как всеобщее.
Вообще-то надо просто честно признавать, что право, понимаемое как свобода единичной воли, взятой как всеобщее, ровно в той самой мере противостоит государству, в какой государство противостоит всеобщему. Никакая полная свобода: ни свобода-от, ни свобода-для ни в каком государстве вообще невозможна. Пока и поскольку есть государство как аппарат как раз принуждения, ограничения свободы, ровно в этой степени нет свободы, а там, где есть свобода — нет государства.
Тем не менее, даже при снятии этого противоречия речь не может идти о чисто анархическом уничтожении государства. Анархисты вполне справедливо видели в государстве врага правовости, но они не вполне понимали, что само по себе государство также способно поддерживать и утверждать право. Например, в том или ином его осуществлении. Невероятно удивительной с точки зрения простого созерцания является та мысль, что даже при том, что любое государство есть диктатура, оно исторически не просто исчерпаемо, а самоуничтожается через утверждение диктатуры вполне конкретного класса. И этот класс был назван. И когда этот класс был назван, всё сошлось: государство диктатуры пролетариата, отражая как диктатура (!) интересы именно пролетариата, уничтожает не только все классы, противостоящие пролетариату, но таким образом и сам пролетариат (ведь в определении важен момент различения, в-нём-бытия, а если этот момент исчезает, так как различать уже не от чего, то исчезает и сама эта специфичная определённость, определённость в-себе) также исчезает, а значит исчезает не просто классовая диктатура, а классы вообще. Это и есть процесс становления царства права, но в нём как раз необходимым является прехождение государства.
Таким образом при таком понимании вполне возможно становится понимание термина «правовое государство» как государства, которое высшей целью своего существования и вообще основанием своего существования имеет именно утверждение права, в частности прав человека и основных свобод. Причём эта цель и это основание настолько высшие, что вообще находятся в приоритете даже самого существования государства. То есть при экзистенциальном выборе между правом и существованием государства, выбор происходит непременно в пользу права. Гениальность марксизма-ленинизма как раз состоит в этом смысле в том, что в нём твёрдо понимается, что единственный тип такого государства есть государство диктатуры пролетариата. Любое отступление от этого принципа будет отступлением от того, что государство является правовым, если последнее понимается именно как процесс возникновения царства права и прехождения государства.
окончание: