Всю ночь шел дождь. Под утро поднялся ветер, разогнавший тучи. Когда рассвело, небо над мокрым Садовым кольцом сияло той чистой, глубокой лазурью, какую природа являет нам только в канун осени.
Кончался август. Над Москвой взмыло белое солнце. Холодный резкий ветер морщил лужи и теребил женщинам прически.
В девять часов утра на Курский вокзал прибыл опоздавший на десять с лишним часов скорый поезд из Крыма. Он с железным шорохом долго катил вдоль перрона и, наконец, остановился с дряблым лязгом, словно обессилел после долгой дороги.
Пассажиры мягкого вагона, в нетерпении томившиеся в проходе, заторопились навстречу хлынувшему в душный вагон свежему току воздуха. Они шаркали ногами и поталкивали друг друга пухлыми чемоданами и душистыми корзинами с персиками и виноградом.
Аспирант технологического института Вася Будкин, широкоплечий мо́лодец в дорогом джинсовом костюме, легко подхватил с верхней полки два чемодана и, пятясь, решительно выдвинулся из купе. Он беспардонно теснил маявшуюся в проходе с тяжелым кофром худоногую девицу в выцветших шортах и майке. За плечами у девицы висел тощий, неряшливо завязанный рюкзак, а голые ноги с выпирающими, как у подростка, коленками обуты были в огромные черные кожаные ботинки на толстой подошве и с высокой шнуровкой. Когда Вася наступил ей на обе ноги, девица сорвала солнечные очки с темного, засыпанного веснушками личика, которое мгновенно приобрело презрительное выражение. Она пихнула Васю в спину и громко приказала низким, почти хриплым голосом:
– Юноша, слезьте с меня!
– Ага, извиняюсь, – невнимательно ответствовал Вася, не оглянувшись. Стрелы его внимания летели внутрь купе, на молодую светловолосую женщину, стоявшую возле столика. Эти стрелы, видимо, ласкали ее, потому что она улыбалась Васе, прищуриваясь.
С чемоданами в руках Вася все пятился и пятился из купе, теснил и теснил худоногую девицу. Она сердито смотрела на его затылок и спину и вдруг, сделав свирепое лицо, размахнулась и врезала Васе по спине маленьким и острым коричневым кулаком.
Вася оторопело воззрился на нее.
– Ща врежу еще! – хрипло пообещала она.
Вася посторонился...
Девица, пихая пред собою худою, дочерна загорелою ногой замызганный клетчатый кофр, величественно проковыляла мимо. От ее рюкзака пахнуло пылью... Вася посмотрел ей вслед. В неказистой, жалко одетой фигурке не было ничего задевающего, интересного, и Вася отвернулся от нее и забыл о ней навсегда.
– Надя, пошли-и-и!.. – проворковал он, адресуясь в купе.
– Пошли-и-и, – проворковала и Надя переливчатым грудным голоском. Она медлила отводить от Васи синие глаза. Когда она выходила из купе, Вася не отступил, и она тесно прижалась к нему в дверях...
«Хорош-ш-ш-о!» – с удовольствием говорил себе Вася, двигаясь следом за Надей по проходу и созерцая ее крепенькие ножки. Короткая и широкая красная юбка, едва достававшая Наде до половины полненьких бедер, плясала дразняще на Надином теле при каждом ее шаге. «Ай-яй-яй!» – вскидывался Вася, радостный от сладкого вожделения агрессивного молодого организма, требующего свое.
На площади в глаза с просторных лазурных небес ударило яркое солнце. Дул мощный холодный ветер, который высушил асфальты до седины и гнал мусор и пыль.
– Ну, вот и приехали, – с удовольствием сказал Вася и огляделся.
– Ой, как я хочу в душ!.. – простонала Надя. – Ну и поезд! опоздать на полсуток?! Эти таможни... Жара...
– Когда у тебя поезд в Питер?
– В шестнадцать тридцать, с Савеловского...
– Успеем, – сказал Вася, подумав, и улыбнулся.
– Что – «успеем»?..
– Всё успеем... Кстати, странный какой-то у тебя поезд. Все поезда в Питер едут в ночь, с Ленинградского, а твой – днём.
– Не было билетов... У меня какой-то другой маршрут, кружной...
– Пойдем-ка, вон шоферня толчётся. Ща машину возьмем.
Вася подхватил чемоданы, свой и Надин.
– Мечты о красивой жизни отравляют существование, – заговорил он на ходу, продолжая разговор, начатый в вагоне. – Надо жить сегодняшним днем, в этом подлинная мудрость. Аспирантуру я себе просто купил. А бабки на это и на многое другое я в армии заработал. Удалось там левым образом фирму открыть, тогда это только начиналось, при коммуняках.... Сколько ж я времени потерял!.. Все не решался до последнего предложить заваспирантурой взятку. А потом решился,
– Ну, и... Взял заваспирантурой?
– Взяла!! Еще ка-а-ак! Глазенки заиграли! Хапнула как миленькая! Такая сразу любезная сделалась! Тва-рь...
Кто-то прикоснулся сзади к Васиному локтю. Вася остановился и оглянулся. На него ласково взирал благообразный чистенький дядечка в парусиновой курточке и в очках.
– Здравствуйте, – сказал Вася и остановился.
– Извините, молодые люди, вам куда ехать? – чуть ли не шепотом, но с хорошо поставленной дикцией спросил дядечка.
– В Дорогомилово, – ответил Вася, улыбаясь.
– Синяя «Вольво» на углу. Можно, я буду вашим дядей? – неожиданно обратился он к Наде. – Меня звать Владислав Ильич, а вас? Надя?.. И Вася... Очень приятно.
– Опять ты здесь трёсся!? – вдруг заорал на дядю издали некто небритый в адидасовских штанах и в мятом брусничном пиджаке.
– Это племянница моя. С мужем! – огрызнулся Владислав Ильич... Вася подхватил чемоданы и быстро последовал за ним, припустившим чуть ли не бегом. Брусничный пиджак, крутя на указательном пальце какой-то металлический предмет на длинном черном шнурке, безобразно матерился им вслед.
– Я вокзальной мафии еще взноса за этот месяц не выплатил, – скороговоркой объяснил Владислав Ильич, внимательно оглядываясь через плечо
Старая и громоздкая синя «Вольво-универсал» притулился на углу тротуара рядом с разбитой, забрызганной грязью «Волгой» с фанерой вместо лобового стекла. Владислав Ильич сноровисто и быстро, без лишних движений, помог Васе втиснуть чемоданы и галантно открыл пред Наде заднюю дверцу.
– Прошу, племянница.
– Спасибо, «дядя»...
Владислав Ильич рванул с места резво, заложил крутую дугу и из четвертого, левого, ряда ловко перестроился для поворота вправо.
– В Дорогомилово два стольника, молодые люди, – сказал он, ожидая зеленого светофора.
– Не боимся Бога, а? – поинтересовался Вася. – Полтора стольника, не больше. Я московские цены знаю. Сейчас не ночь...
– Согласен. Сделаем так. – Владислав Ильич свернул направо и сразу остановился, заехав на тротуар. – Я возьму попутчиков до Киевского вокзала. У меня свой интерес, и вы не в накладе. Я скоренько.
И он убежал.
– Знаешь, кто это? – спросил Вася. – Из нашего института. Бывший секретарь парткома Владислав Ильич Омега. Идейный и правильный был как телеграфный столб! Весь институт его боялся... Сейчас доцент на кафедре теории машин. Калымит, как видишь... Поставлен судьбой на своё истинное место в жизни.
– А вдруг он тебя узнал? Неудобно...
– Однако... – усмехнулся Вася. – Кому неудобно?
Владислав Ильич скоро вернулся. Он вел за собой понурого и длинного, как жердь, мужичонку в вытертом пиджачишке. Мужичонка тяжко загребал ногами в огромных и разбитых кирзовых сапогах; он, едва не падая, тащил огромный чемоданище из фибра с металлическими нашлепками на углах. Ветер поддавал ему в спину, а чемоданище гнул мужичонку дугой.
– Та не шоркай ты так, Платон, – говорила ему шедшая здесь же коренастая рыхлогрудая тетка. Груди ее возвышались под черным платьем как горы. Она несла в руках множество пухлых полиэтиленовых пакетов с изображением полуголых девиц в драных джинсах. – Хиба сил немаить. Ну! Платоша! Сапогов ото не накуписся!..
Владислав Ильич и мужик завозились, пристраивая неподъемный неудобный чемодан в багажник. Тетка полезла было командовать, но Платоша на нее цыкнул, и она послушно втиснулась на заднее сиденье рядом с Надей, навалившись на нее объемистым жарким боком.
– Здравствуйте, – сказала она певуче, ласково и виновато глядя карими глазами. – Ругаетесь ото? Кажите, нехай бы дрyгую машину шукалы? Та нам треба швидче до вокзала дойихаты, бо билетив ще немаэ. Уж потерпите ото... спасибочки вам...
От тетки крепко пахло дорогой, по́том. Надя деликатно улыбнулась ей. Наконец, Владислав Ильич и Платоша уселись в машину. К запаху теткиного пота примешался сложный аромат кирзы. Платоша оглянулся с переднего сиденья, окинул взглядом придирчиво жену и приказал:
– Ты... этт-самое... посунься! А то расселась... королева красоты...
Тетка завозилась испуганно, заколыхала грудями, зашуршала авоськами...
При этих людях Васе вдруг сделалось неловко, маятно. За дорогой костюм свой, за Надины голые коленки (Платоша на них покосился...).
Вася прекрасно провел в родном доме полтора месяца своих аспирантских каникул: в море купался, вино пил с бывшими школьными приятелями, бычков ловил от души, под парусом ходил – и вернул утерянное было в московской маятной суете душевное равновесие. И встреча с Надёшей пришлась как раз по настроению, словно по заказу: только он вошел в купе, только расположился, как – бац! «Вася?!» – «Надя?!» И подлинная радость её при виде его, бесконечные и благодарные воспоминания об их школьной любви – так все было свежо, радостно... Ни глупо придирчивая таможня на украинской границе, ни дикое опоздание поезда не омрачили его духа... Но вот стоило появиться этим двум, этим Филемону и Бавкиде из глубинки солнечной Тавриды – как прежняя, доотпускная тревога вернулась к Васе. И Надя вроде очужилась как-то сразу, и всё, связанное с нею, сделалось неглавным...
На аспирантском, самом верхнем, этаже общежития еще царила гулкая тишина каникулярного запустения. Стук Надиных каблучков гулко разнесся по коридору.
Пахло паркетной мастикой. Солнце светило в торцевое окно коридора, и отблеск от свеженатертого паркета заставлял щуриться.
В комнате сверкал недавно вымытый крашеный пол. Стол в центре комнаты сиял под глаженой белой скатертью. В изголовье кровати лежала стопка чистого постельного белья.
Надя ахнула.
– Да вы тут в каком веке живете?! При царе, что ли, батюшке?
Вася по-хозяйски пристроил свой чемодан в стенной шкаф, а Надин положил плашмя на стол. Казалось, что Платон и тетка с горами-грудями стояли перед ним, смотрели на него строго и вопрошали: «Ото як же ж оно так, а?!"
– Собери, что тебе нужно в душ, и пошли, – распорядился Вася и как бы невзначай придвинулся к окну. Он привычно отыскал глазами окно третьего этажа в корпусе напротив. Там подрагивала знакомая розовая шторка: с нею что-то делали.
– Что? Душ отменяется? – спросила Надя за спиною.
– Почему?!
– Я так понимаю, что твоя ж-женш-ш-шына здесь...
– Это ничего не меняет, – заявил Вася. – У нас с тобой – своё, которое никого не касается.
В окне напротив чья-то рука шторку отдернула, подергала и снова задернула. И виделось, что Платоша треклятый, изгибаясь дугою, все тащил и тащил свой чемоданище, и грудастая тетка его ступала, утицей переваливаясь, рядом...
– Чертовщина какая-то, – с тоской проговорил Вася. – Мужик с теткой, что ехали с нами... Нейдут из башки! Что-то совестно мне. Будто я у них что украл... Или виноват в чем-то...
– Ты?.. чудак... Чем ты можешь перед ними провиниться?
– Ладно, проехали, – ответил Вася. Объяснения не получилось, Надя его не поняла. – Ты готова? Вперед.
Ослепительно сияло в небе солнце, дул ветер, который, кажется, делался мощнее с каждым часом. Липы у ограды общежития шумели так, что заглушали звуки шагов. Ветер выдувал из их разлохмаченных крон сухие листья и уносил их за ограду, засыпал ими песочницу под грибком в соседнем дворе.
Вася искоса взглянул на Надю. Он шел боком к ветру, держал полу пиджака, которую ветер отдергивал.
– Вот моя жизнь, Надёшь, мой мир... Каждый человек живет в своем мире. Неким неслучайным образом мир постепенно организуется вокруг него, а человек, в свою очередь, приспосабливается к своему миру и, наконец, живет в нем, как бабочка в коконе. Ему в нем все привычно, знакомо... И вдруг заявляется в этот мир Надя...
– Ой, господи!
– Я серьезно. Все привычное оказывается дурацким и пошлым – и кажется, будто в прошлом и было истинное, а ты по недомыслию прошел мимо, не оценив. Проламывается беззвучно мягкий кокон, и...
– ...что? Мир рушится?
– Отнюдь. Зачем? Мир человека вообще очень крепок, практически неразрушим. Просто он изменяется, у него появляется еще одно измерение.
– И он становится лучше? хуже? – Надя расперстой ладонью придерживала прическу, теребимую ветром.
– Интереснее. В коконе делается ветрено. Ветер времен свистит в проломе. Появляется пространство, глубина, а там проглядывает и фундамент, на котором все зиждется...
– Боже, сколько метафор!.. Васенька, а ты такой же краснобай, как и в детстве...
– Не в детстве, а в юности,
– Это одно и то же. Где твой душ?
– Вот он.
В душевой стояла тишина. Где-то далеко шипела вода в трубе... Вместо вечной тети Дуси за стойкой в проходной сидела незнакомая щуплая старушонка в темной косынке.
– Вы чо? вместе, што ль?! – сердито воззрилась она и даже водрузила на носик очки с претолстыми линзами, отчего глаза её сделались страшными.
– А хотя бы и вместе! – заявил Вася.
– Ага. Щас.
– А где теть Дуся?
– Сказала б я, где, если б мы одни были... В отпуску!
– Сауна наверняка свободна.
– Сказала – не пущу! Вам чо тут?!.
– Да это вот... даме надо.
– Сёдни мужской день.
– Тем более.
– Что: тем более? – моментально заинтересовалась старушонка. Вася достал бумажник и положил перед нею на стойку 10-рублевую купюру.
– Полчаса пятнадцать стоит, – деловито известила старушонка.
– Прекрасно. – Вася отдал ей еще двадцать рублей. – Здесь как раз на час. Вас как звать?
– Нелли Эпамидонтовна. – Карга спокойно зацапала деньги. – Ладно уж, идите... Всем туда хочется.
Надя скрылась за реечной дверью сауны. Старуха повесила на дверь табличку «Закрыто по техническим причинам». Вася купил у нее губку и мыло и быстро вымылся под душем в пустом общем отделении. Его опять полнила деловитая мужская энергия.
«Только не сбиваться на трёп!»
Следующий час этого замечательного в Васиной жизни дня наполнился деятельностью весьма энергичной.
За этот час Вася:
переоделся у себя в комнате во все чистое;
смотался на Поклонную гору, где в гараже одной военизированной фирмы взял из охранного бокса свой небольшой БМВ цвета «вишневый металлик» и смыл с него из шланга полуторамесячную пыль;
в супермаркете на Кутузовском проспекте купил деликатесную еду, сок, минеральную воду и вино;
в цветочном ряду на Можайском рынке подобрал у опрятной бабки пышный букет белых хризантем.
За рулем машины его охватило приятное чувство хозяина своей судьбы. Какие там «ветры в проломах»! Он сам – повелитель ветров!
Словно проверяя на прочность это ощущение, он позволил себе вспомнить о вокзальной паре, Филемоне и Бавкиде – и ничего не шелохнулось в душе, и он подивился себе: с чего это тогда так разыгралась совесть?
У своего корпуса он припарковался на привычное место – между двумя липами. Здесь он никому не мешал, и меньше шансов, что бухнут кирпичом по фарам или по стеклу.
С легким сердцем, исполненный летучей энергии, Вася сгреб в одну руку авоську со снедью и цветы и выскочил из машины. Приятно холодный ветер плотно опахнул лицо и грудь. В этот момент Вася увидал Надю – она стремительно шла по асфальтовой аллее вдоль корпусов, уже в вязаной синей кофте поверх шелков на плечах. Она придерживала одной рукою мокрые волосы, а другой, с сумкой – юбку, борясь с ветром. Как раз в тот момент, когда Вася на нее смотрел, ветер вышел победителем и явил-таки заинтересованным Васиным очам Надины белоснежные трусики под взметнувшимся краем юбки.
Надя ускорила шаг, она почти бежала к нему, и они смотрели друг другу в глаза, и он видел, что Надя счастлива их встречей, и он тоже говорил ей, что жизнь прекрасна и создана для них двоих, и ничего и никого больше нет, лишь солнце и этот могучий ветер, и шум этих замечательных лип.
– Ну, ясное дело! Без антомобиля мы не могем! первым делом – антомобиль!
Грубый голос, плебейское коверканье слов... Федька Дюкарев! Будто сердце остановилось, будто ударили в спину, даже горло перехватило. Вася повернулся с отвращением. Федька скалился в улыбке – дурацкая железная фикса прямо-таки перла в глаза! – и тянул к нему ручищу.
– Привет аспиранту-бизнесмену от студента-пролетария!
– Привет. Рука занята, извини.
– О-о-о, цветы-ы-ы!.. Едрён'ть! – улыбки как не бывало. Загорелая крупноскладчатая Федькина морда перекосилась. – Что, Светик уже приехал?
– ...Не знаю, я еще там не был.
– Так пошли. Я как раз к девчонкам. А кому ж тогда цветы? Раиса и Фиалка уже туточки, я их видал утром. Светик тоже сегодня должен прибыть... О-о-о, а там у тебя шо?! Ни х-х-хрена себе! Винишко, ветчинку я там бачу... сы-ы-ыр! Чо празднуем? Это ж такие деньжищи!.. Миллионер хренов! Небось, тыщу ухайдакал?
– Одно вино пятьсот пятьдесят стоит... Да убери ты лапу!
Дюкарев смотрел на него гневно.
– Мне б такие бабки, я б их с бо́льшим толком употребил бы...
– Заработай и употребляй, как хочешь.
– Это шо ж за вино такое, дай гляну...
– Убери ты грабли, сказал, не мацай! – Вася грубо отвел авоську от заскорузлой Федькиной лапы. Надя прошла мимо, не остановившись. Дюкарев проводил ее взглядом. Его глаза потемнели, сузились...
– Надёша! – звонко позвал Вася и рванулся к ней, оттолкнув Дюкарева плечом.
Надя остановилась поодаль, заступив, дабы загородиться от надоедливого и холодного ветра, за столб перед входом.
– Что, сюжет усложняется? – спросила она, когда Вася, прерывисто дышащий, приблизился к ней. Дюкарев пялился на них издали. – Жизнь берет свое? Романтизм встречи с юностью испаряется?
– Ничего не испаряется. – Вася улыбнулся через силу. – Пойдём.
Он отдал ей цветы. Дюкарев торчал в отдалении.
– Спасибо, – сказала она.
– Пойдём, – повторил он.
Она вздохнула. Вася вдруг увидел пред собою не Надю, а незнакомую петербурженку со странно холодным изучающим взглядом.
– Пойдём же...
Она оглянулась медленно на Дюкарева.
– Никого нет, – сказал Вася, – только ты и я...
– Отчаянный ты... Не пожалеешь? Пошли-и-и...
Она сладко, с подскуливанием, зевнула без стеснения.
– Ф-фух... Успели... Мне после этих делов всегда так спать хочется… хотя б полчасика... Я посплю. Ладно? Можно? Спасибо, мой свет... А твою ж-женш-ш-шыну Светланой звать, да?.. Ты сейчас пойдёшь ее проведать, да? После отпуска... А почему ты позволяешь чужому мужику, тому бугаю, ее «Светиком» называть? Разве можно?.. Ты запрешь дверь снаружи, хорошо?.. А откуда у тебя такой синяк на спине?.. Вася ты мой, Вася...
«Жарко», – прошептала она уже во сне и ногой потянула с себя простыню и откинула ее прочь. Спустя секунду она спала, вольно раскинувшись.
Вася быстро оделся. Теперь, когда ее прекрасная нагота сделалась невозбранно доступной его глазам, он избегал на нее смотреть. На душе было смутно. Запланированное и страстно желаемое еще в десятом классе дело было сделано. Надёша, давнишняя, первая любовь его в жизни, недоступная мечта Надёша оказалась такой понимающей, пылкой, сладкой... но – странно: теперь она так отдалилась от него! Уходя, он оглянулся. Она спала, доверчиво нагая, одна рука ее была откинута в сторону и чуть свешивалась с постели, и обручальное кольцо светилось на пальчике в лучах солнца, а другая рука была подложена под голову; она спала, являя Васе свой профиль, бровь, мягкую линию шеи и губ, чуть припухших после его поцелуев.
Далекая, чужая... Гм.
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Блудилин-Аверьян И.
Ещё одна история этого автора здесь