Париж, 2 декабря 1804 года. Художественный рассказ автора.
Собор Парижской Богоматери, залитый зимним солнцем, сегодня был не просто зданием — он был театром новой эпохи. Отделанный золотом и пурпуром, украшенный орденскими знаками и древними символами двух славных королевских династий: Меровингов и Каролингов, он представлял собой сцену, на которой Наполеон намеревался увенчать своё величие.
Я, Луи де Шабанн, стоял в тени колонн среди представителей мелкой знати, чиновников и наблюдателей, которые были так же далеки от центра событий, как и от самой короны. Но я понимал, что каждый из нас — зритель и участник этого исторического события.
В тот день я чувствовал себя не только свидетелем истории, но и её заложником. Утром, когда зимнее солнце с трудом пробивалось сквозь серую пелену тумана, я направился к Нотр-Даму. Толпы людей заполонили улицы, окружая здание, словно муравьи — свой муравейник. Они кричали, спорили, смеялись и ругались.
– Он узурпатор, строит империю на крови! – Он узурпатор! – разносилось из толпы.
– Правь вечно! Император Наполеон! – отвечали с другого конца улицы.
Я слышал эти хорошо знакомые мне голоса толпы, как слышал их всю свою жизнь: в годы революции, в дни террора Робеспьера, и в тот день, когда с гильотины скатилась его голова в напудренном парике. Во время первых побед республики, торжества Директории, и сегодня, в первый день рождения Французской империи.
Теперь этот день, как и все остальные, был пропитан надеждами и ненавистью. Я видел детей, карабкающихся на плечи отцов, женщин в изношенных платьях, которые, казалось, пришли сюда просто для того, чтобы увидеть что-то, что потом можно будет назвать чудом.
Собор Парижской Богоматери
Когда я вошёл внутрь, у меня перехватило дыхание. Собор был неузнаваем. Исчезли раны, нанесённые революцией, исчезла простота, которой гордились революционеры. Здесь был мир золота и величия, который, казалось, насмехался над идеалами свободы, равенства и братства. Огромные гобелены с изображениями римских триумфов украшали стены. Старые колонны, одетые в новые наряды, блистали золотом и порфирой.
Своды Нотр-Дама, мрачные и холодные, сегодня были преобразованы. Бархатные портьеры багряного цвета украшали арки, вдоль стен висели золотые гобелены с изображением гербов Бонапарта. Среди них особенно выделялся герб с золотыми пчёлами — символами Меровингов, которые Наполеон позаимствовал у древних длинноволосых королей, отринув прочь белые геральдические лилии ненавистных Бурбонов.
– Он хочет возродить Францию времён Карла Великого, но его трон – это трон Цезаря, – шептал мне на ухо старый дипломат, граф де Гиш.
В центре собора был установлен... нет, не трон, ослепительно сверкавший золотом и алмазами. Копия курульного стула Юлия Цезаря. И этот стул казался ещё ослепительней трона. От него исходил магнетизм: мощная харизма и аура Власти.
– Какой абсурд, – шепнул мне на ухо один из дипломатов. – Гроб свободы обтянут парчой.
Но я не ответил. Моё внимание было приковано к алтарю, вокруг которого суетились помощники. На бархатной подушке лежала корона — не французских королей, а новая, созданная по воле самого Наполеона. Её венчали бриллианты размером с ноготь, каждый из которых горел, как осколок звезды.
– Красиво, не правда ли? – вдруг раздался голос рядом. Это был Люсьен Бонапарт, брат императора. Он стоял в богато украшенной мантии, улыбаясь с гордостью и сарказмом одновременно.
– Красиво, но тяжело. Для Франции, – осторожно ответил я.
Люсьен лишь рассмеялся.
Корона, окружённая скипетром, державой и мечом великих королей и ещё более влиятельных майордомов: Карла Мартелла и Карла Великого, Хильдерика и Хлодвига, скипетр принадлежал Карлу V, а меч — Филиппу III, — преломляла свет гранями драгоценных камней.
Короли двух прославленных династий: Меровингов и Каролингов (не Бурбонов!) — сияли вместе с ней, и подсвечивали своей аурой новую императорскую власть. Новую династию Бонапартов.
При этом это была не корона святого Людовика — это была корона нового порядка. Ни малейшей святости не исходило от неё. Одна лишь мрачная и величественная, как сумрак Нотр-Дама, власть.
Появление Наполеона
И вот, под звуки органа, Наполеон появился в дверях. Его мантия, длинная, тяжёлая, пурпурная, казалась бесконечной. Она была оторочена горностаем, а золотые пчёлы, вышитые на парче, сверкали в свете тысяч свечей. Он шёл медленно, но каждый его шаг был подобен удару молота по наковальне.
Рядом шла Жозефина. Её платье из белого атласа, украшенное бриллиантами, сияло так ярко, что казалось, будто она освещает тёмные стены собора. Её шаги были плавными, но я заметил, как дрожали её руки, крепко державшие шлейф мантии. Она казалась хрупкой и уязвимой в этом море величия.
– Смогу ли я оправдать его доверие? Смогу ли быть достойной? – казалось, спрашивали её глаза.
– Она боится, – прошептал кто-то рядом.
– Каждая коронация – это риск, но её место в истории теперь гарантировано, – ответил ему другой голос.
У алтаря
Толпа замерла, когда они приблизились к алтарю. Папа Пий VII, согнувшись под тяжестью своей миссии, стоял перед ними. Я видел, как слегка дрожали его руки, когда он протягивал корону Наполеону. Его лицо было исполнено смирения, но я видел, что в его глазах читалось недовольство. Папа приехал из Рима не по своей воле. Наполеон заставил его присутствовать, но лишил права короновать императора.
– Это унижение Святого Престола, – шептал кардинал Капрара своему соседу. – Такова воля нового монарха, – отвечал посол Франции в Ватикане.
Когда Папа протянул руки к короне, чтобы завершить ритуал, Наполеон сделал шаг вперёд. Он сам взял корону с подушки.
– Я сам создал свою судьбу, – громко произнёс он. Голос нового властелина Франции эхом отозвался под сводами собора.
Среди роялистов послышались перешёптывания. Герцог Полиньяк, стоявший у колонны, горько усмехнулся.
– Вот она – республика, сменившаяся тиранией, – прошептал он.
– Тиран, но тиран, восстановивший порядок. Или вам нравится нож гильотины, и как головы падают в корзину, мой друг? – ответил ему генерал Жан Ланн.
– Франция должна видеть, кто вершит её судьбу, – повторил Наполеон. Его голос звучал так властно, что в тишине замершего собора были слышны шорохи и шёпот – некоторые, особенно роялисты, не смогли сдержать возмущения.
– Как он смеет! Это святотатство! – прошипел один из них.
– Он гений, а гениям можно всё – ответил ему молодой генерал со шрамом на щеке.
Наполеон поднял корону высоко над головой, а затем возложил её на себя.
– Да здравствует Император! – раздалось из глубины собора. Но эти крики как нож в масле увязли в тишине тех, кто видел в этом акте узурпацию.
Коронация Жозефины
Когда настала очередь Жозефины, она опустилась на колени перед Наполеоном. Я заметил, что он мягко улыбнулся ей, что было необычно для его сурового лица.
– Ты достойна этого, Жозефина. Мы вместе покорим мир, – тихо сказал он, но я уловил эти слова.
Она подняла голову, и в этот момент, несмотря на свой возраст и слёзы, она выглядела как настоящая императрица. Наполеон аккуратно возложил корону ей на голову. В этот момент её руки перестали дрожать.
– Да здравствует Императрица! – раздался крик.
Реакции дипломатов
На галереях собора находились представители иностранных держав. Посол Франции в Российской империи Арман де Коленкур сохранял ледяное спокойствие, хотя его глаза выдавали тревогу. Британский посол Чарльз Уитворт смотрел на происходящее с выражением холодного презрения. Австрийский дипломат Меттерних шепнул своему коллеге:
– Этот человек не понимает, что его амбиции разрушат всю Европу. Рушится мировой порядок.
– Нет, новый мировой порядок возникает на наших глазах, – возразил Коленкур.
Париж ликует и молчит
Когда коронация завершилась, колокола Нотр-Дама зазвонили, возвещая Парижу о рождении новой империи. Наполеон и Жозефина вышли из собора под оглушительные крики толпы.
– Да здравствует Император! – разносилось повсюду.
Но в стороне я заметил группу людей, стоявших молча. Это были старые революционеры, их лица выражали ненависть. Один из них, бывший якобинец во фригийском колпаке, произнёс:
– Свобода умерла, и её убил этот человек.
К этой группе подошёл человек в чёрном плаще с низко надвинутой на лицо треуголкой.
Он шепнул: – Господа, в обычное время я бы убил вас всех. Мы не друзья, господа, я за законного короля, но нам пожалуй стоит объединиться против узурпатора.
Это был явный роялист. Было ясно, что уже сейчас, в первые минуты рождения империи, против неё составлялся заговор.
Внутренний монолог Луи де Шабанна
Я стоял среди толпы, но внутри меня царила тревога. Наполеон выглядел как воплощение силы и власти, на его короне сверкали рубины, как клещи, напившиеся крови.
Каждый бриллиант в ней — это жизни, которые будут отданы за его амбиции.
Его улыбка была улыбкой человека, который смотрел на всю Европу, которая уже лежала перед ним на карте.
– История сделает его великим, – подумал я. – Но она же сделает его палачом.
Париж ликовал. Франция праздновала. Европа замерла в тревожном ожидании. Наполеон Бонапарт стал императором, но вместе с ним родилась новая эпоха — эпоха, которая сотрёт старые границы и закроет глаза миллионам солдат на полях сражений.
Величие его империи было предопределено, но вместе с ним была предопределена и её гибель.
Коронация завершилась, и её отголоски разнеслись далеко за пределы Парижа. Наполеон стал императором, но вместе с короной он принял на себя проклятие грядущей европейской войны.
Его амбиции зажгли факел, который осветит всю Европу, но вместе с тем превратит её в руины.