Кукушки. Глава 22
Пелагея проверила запасы, крашенные луковой шелухой яйца в лукошке, она копила их несколько недель специально к Пасхе, не давая домочадцем их есть, вздохнула, ценой неимоверных усилий ей удалось приготовить праздничные угощения.
В Кокушках обычно красили яйца луковой шелухой. Брали горсти три шелухи, заливали кипятком, да и в печь. Как темным раствор станет, можно и яйца варить, они тогда разных оттенков коричневого получаются от темных до светлых. Но наученная в своё время Фатимой, Пелагея красила яйца совершенно по-особенному.
Краски для крашанок она готовила с весны или точнее сказать с лета, с самого его начала. Для этого Пелагея собирала траву, цветы, коренья и готовила из них отвары и настои. Зеленая краска или «зеленка» получалась из сушенных ягод бузины, жёлтая из коры дикой кислой яблони. Красную и золотую заранее покупала на ярмарках и разводила специальной «непочатой водой», которую добывала из самого чистого растопленного снега. Фатима передала ей и знания о узорах: снежинки, листики и ягоды, перышки, клинышки.
Имелась у женщины и особый инструмент – кистка, которую она тщательно берегла. Длинными вечерами при свете лучины выводила она на яйцах узоры, тщательно вырисовывая каждый завиток. Вот она, зажав лучину зубами, чтобы было лучше видно берет в руки кистку и с её помощью льет на яйцо растопленный воск в определенное место.
Затем опускает яйцо в желтую краску, достает и обсушивает, и снова льет воск уже на место, которое окрасилось желтым цветом, чтобы воском сохранить цвет. На этот раз опускает яйцо в зеленую краску, обсушивает и снова льет воск. Муторное это дело, но такое нужное, будут её дети дарить на Пасху яйца, удивятся в очередной раз кокушенцы.
Опускает Пелагея яйцо в квас, чтобы места, не покрытые воском, побелели, теперь можно опустить его в красную краску, чтобы получить красивый фон. Осталось дело за малым, поместить яйца в теплую печь, где воск растает и писанка готова. Утром проверяет запасы Пелагея, вздыхает, хоть и грех сегодня печалиться, светлая Пасха на пороге топчется, в дом просится.
Не то чтобы они голодали, но особых излишеств в виде сладкой сдобы и мяса в доме не было. Выживали за счёт подношений односельчан, которые они несли ей за оказанные услуги.
-Мы готовы, -вышел в сенки принаряженный Феофан, зовя женщину на праздничную службу, которая будет идти всю ночь, -поспешай, Пелагеюшка,-сказал он.
-Иду, -ответила ему жена, ещё раз окинув взглядом запасы,-славная нынче Пасха получится –подумала она, спеша надеть одежду, которую доставали из сундуков только по особому случаю. У каждого толка в Кокушках имелся свой молельный дом, хотя иные проводили службы прямо в избах наставников.
Но Родион отстроил большую молельню, которая легко вмещала всех его общинников. В отличии от других толков здесь не было разделения на женскую и мужскую половины, все молились вместе. Отвешивая земные поклоны Пелагея всё благодарила Бога за то, что имеет и просила его лишь об одном-сохранить её детей.
Костоламовы тоже были на службе, Секлетинья, начала было уговаривать Анфима, чтобы он остался дома, но тот заупрямился и всё равно отправился в молельный дом. Служба продолжалась до самого утра и наравне со взрослыми стояли и дети, хотя Осип предлагал уставшим детишкам прилечь вдоль стен и отдохнуть.
-Ляг, душа моя, -упрашивала сына Любава, -отдохни, а как станем Христа петь, я тебя разбужу. Но Анфимка упрямо стоял, желая отстоять всю службу до конца и как только начинали петь певчие слёзы появлялись на его глазах, и он неистово молился, чувствуя свою причастность к великому празднику.
В пять утра Костоламовы вернулись домой, взрослые уж боле и не легли, а детям устроили сон, дав время отдохнуть после долгой службы. Сами они начали управляться с хозяйством, чтобы успеть до восхода солнца. Как только краешек неба порозовел, детей разбудили, пришло время смотреть на солнце, на то, как оно играет.
По тому, как всходило солнце определяли каким будет лето, урожай и ждать ли от природы каких-либо неприятностей. И когда на небо выкатывался яркий, ясный круг облегченно улыбались хорошей примете, отправляясь праздновать Пасху.
Войдя в дом, Любава положила несколько крашенных яиц в красный угол, здесь они будут храниться в течение года. Ещё дед Трофим учил её тому, что эти яйца имеет силу. Стоит случится пожару, говорил он, бери такое яйцо и трижды обегай вокруг дома и огонь отступит. И ежели скотина какая захворает, яйцо это тоже поможет.
А на столе уже и пасхальный кулич, и творожная пасха, освещенные в молельном доме, да и всякой другой еды полно, ешь-не хочу. Сначала каждый съел по крашенке - яйцу, затем то что освятили в молельне, а дальше уж каждый выбирал по душе. Секлетинья не удержалась угостилась молоком «обливанным».
Во время Великого поста, когда молоко было под запретом, бережливая Любава творожила его, а за неделю до Пасхи прокипятила молоко и залила им творог. Такое «обливанное» молоко хранилось в деревянных бочках в подполе. А во время пасхальной недели его с удовольствием ели со сладким хлебом и взрослые и дети.
А по селу уже пошли славильщики, мужчины и женщины большими компаниями ходили от дома к дому и славили Христа. Песня, которую они исполняли состояла из множества куплетов. Двадцать шесть из них исполняли на улице, перед домом, ждали, когда выйдет хозяйка, которая пригласит их в избу и уже там допевали оставшиеся восемь. Костоламовы встретили гостей приветливо.
- Христос воскресе! –сказал один из славильщиков хозяевам, когда они закончили петь.
- Воистину воскресе! - ответила ему Любава, угощая гостей яйцами и пирожками, коими славилась она на всю округу.
-Нагваздали, натоптали, -заторощилась на гостей Секлетинья, но на неё шикнули, не дело обижать гостей в столь светлый праздник. А те, как только за порог, так сразу Анфимка встрепенулся, самое время игрища устраивать! И вот ведь, казалось бы, цельную ночь не спал, а энергии и сил на десятерых.
-Зови ребятишек, -с улыбкой разрешает мать и тот стремглав мчится за друзьями, переминающими с ноги на ногу за воротами. Ребята раскладывают на столе принесённые яйца и накрывают их своими шапками. При этом на столе есть и такие шапки, под которыми ничего нет. Одного из них отправляют к печи, чтобы встал он там спиной к столу, а сами начинают перемешивать все шапки по столу, и останавливаются по команде.
- Где коки паришь? - звонко кричит Анфимка стоящему у печи, тот подходит к столу и указывает на одну из шапок, если повезет под ней будут яйца, которые он заберет себе, а если нет- останется ни с чем. Играют до тех пор, пока все яйца не разберут.
-Погляди-ка маменька, сколько я крашенок собрал! –хвастается удачливый Анфимка, улыбается довольный Савин, ай, да сынок и тут всех обошел, не иначе как в него пошёл!
-Шли бы вы, робяты, на улку, -это Любава провожает гостей на другие забавы.
Хорошо возле дома Костоламовых, на пригорках проталинки появились, сухо уже, самое время собраться здесь молодежи на игрища. Песни петь да хороводы водить. Ребятишки снарядились яйца катать. Для этого Савин накануне изладил для сына новый деревянный лоточек с невысокими бортиками, который тот поставил под наклоном, чтобы яйца лучше «вкатывались в поле».
Вокруг горки – всё те же пасхальные яйца. В порядке очередности, по считалочке, подходили к лотку ребятишки и каждый катил своё яйцо, мечтая, чтобы оно задело или стукнуло как можно больше других яиц, лежащих вокруг горки, тогда их можно было забрать как трофей.
Ну, а если у кого что-то не получалось, то приходилось оставлять своё яйцо «в поле» и ждать своей очереди, чтобы попробовать ухватить удачу за хвост ещё раз. Горку можно было слегка поворачивать для прицеливания, но только не сдвигать с места. И никак нельзя было жульничать, например, кидать яйца, больше тебя в игру никогда не возьмут.
Любава, желая порадовать сына разложила в поле разные сладости: пирожки и пряники, деревянные игрушки, стоило яйцу игрока коснуться одного из них, и он тут же мог забрать подарок себе. Вот где-радость-то ребятенку! Не зря собрались возле дома Костоламовых все кокушенские ребятишки, каждому хочется принять участие в игре. Здесь же и дети Пелагеи и Феофана, стоят в сторонке, не решаясь подойти к горке.
Всех смелее оказалась Епифарья, шустрая, словно белка на дереве, всех мальчишек обошла, словно окутанные колдовством катились её писанки дальше всех, собирая по пути другие яйца. Надулся Анфимка, не привык уступать никому, тем более девчонке, а та знай смеётся, подбирая с земли угощение. Наблюдает со стороны за детьми Любава, частит сердце, волнуется, справится ли с собой сынок?
Светлый праздник и на душе светло, грех сердиться. Подошла Епифарья к мальчику, протянула разрисованные матерью яйца, на, не жалко! Разулыбался мальчишка, засиял, продолжается игра звенят детские голоса на всю улицу, серебряными колокольцами рассыпаются в воздухе.
А у взрослых свои заботы. Наставник в гостик Костоламовым заглянул, присел у стола, неспешно беседу с Савином ведёт. Хоть и не работали в эти дни общинники, но мирские заботы и в праздники не отпускали их.
-Придется мне, Савин Перфильевич, оставить общину, неотложные дела требуют моего присутствия в Тобольске, -сказал хозяину гость, отказываясь от предложенного им угощения.
-Пока распутица не началась, поеду, сыновей своих с собой возьму, дорога дальняя, не помешает. Одна забота, на кого общину оставлю? Одна надежда на тебя, Савин Перфильевич, мужик ты хозяйственный, надежный приглядишь тут за всеми, ежели чего. Вот как только родительский день отведем, так сразу и путь оправлюсь, -Осип выжидательно посмотрел на Савина, ожидая от него хоть какой-нибудь реакции.
-Что ж, Осип Трофимович, приглядеть –то я пригляжу, только службы проводить я не мастак, - ответил ему тот, -тут уж не обессудь, не возьмусь, наставник –он больше по душе, а я ближе к земле.
-Что ж, тут подумаю, спасибо что не отказал, Савин Перфильевич, дай Бог, месяца через три вернемся, коли дела в Тобольске надолго не задержат. Празднуй пока, о делах после договорим-Осип встал со скамьи, перекрестился на красный угол и вышел из избы. В сенках поймала его Секлетинья, поджидавшая, когда закончится их разговор.
-Поговорить бы нам, Осип Трофимыч, -схватила старуха наставника за руку, лобызает длань, шепчет горячо.
-Говори, коли не шутишь, -морщится тот, досадуя на задержку. Шагнул из сенок на крыльцо, старуха за ним, оглянулась нет ли кого поблизости и зашептала быстро:
-Грех в нашей общине, великий грех! Дочь моя, Любава, блудница, от Феофана сына родила, ты только глянь на него наставник, одно лицо!
Осип сморщился, словно что-то поганое ему в рот попало, глотнуть бы, да вырвет.
-Откуль знаешь? –строго спросил он Секлетинью.
-Так тут и знаний никаких не надобно, сразу видно кто есть, кто, стоит лишь внимательно приглядеться!
-Праздник светлый сегодня, а тебе всё неймётся, Любава дочь твоя, кровь и плоть, а ты ей походя жизнь ломаешь? Погонит Савин непутевую жену прочь, так и ты приюта своего лишишься, думала об этом? Да хотя где тебе, полжизни по чужим дворам истаскалася, ни семьёй, ни хозяйством обзавестись так и не смогла. Кому о догадках своих ещё говорила? Что молчишь? Ну! Отвечай! –прикрикнул на неё Осип.
-Никому! Никому ни словечка, только тебе, голубчик, только тебе по великой тайне! –горячо зашептала Секлетинья не ожидавшая такой реакции от него.
-И дале молчи, а коли языком трепать станешь, я тебе его живо укорочу! –пригрозил ей гость. С улицы раздался веселый смех, Анфимка с детьми заходил во двор, увидев их Осип спешно распрощался и вышел за ворота. Секлетинья, с застывшей улыбкой стояла на крыльце, встречая домочадцев.
-Что ж ты, матушка, не сказалась, что наставник пришёл? –спросила её Любава, поднимаясь по ступеням, -я с детишками задержалась и не видела его вовсе. Ладно ли приветили гостя, угостили? Да ты замерзла совсем, заходи в избу, станем кисель хлебать, -позвала её дочь.
-Приветили! –тихо ответила ей мать, идя следом и гадая о том, что сделает Савин с женою, узнав, что она его опозорила.
Семь родительских дней в Кокушках, дней, когда поминают усопших и только один из них не является субботой- это Радоница –Пасхальное поминовение всех от века усопших, которое совершается во вторник второй недели по Светлом Христовом Воскресении.
После службы в молельном доме, Осип, с небольшой группой общинников обошел могилы ушедших братьев и сестер, отслужил заупокойную литию по всем ушедшим, указал на неубранные могилы. Тяжела его ноша, нести ответственность за целую общину невыносимо сложно, спасает только вера, ещё сложнее принимать решения, которые могут изменить привычную жизнь.
Как не хватало ему сейчас мудрости отца, которого он вспомнил, стоя у могил своих родителей. Конь о четырёх ногах –и тот спотыкается, что про людей говорить? Горяча и неуправляема была Любава в юности, но гляди ж ты остепенилась, успокоилась, осела. Стоит ли сейчас ворошить прошлое и вскрывать этот нарыв?
Нарушила она непреложные каноны, нет ей прощения, с одной стороны, с другой –шаткое положение сейчас у общины, вынь одно полено и вся поленница обрушится. Тяжело Осипу, ой, как тяжело, непростое решение предстоит ему принять, от того и просит он молча совета у отца, не зная, как ему поступить, по совести или по душе.