Кукушки. Глава 21
Для иных время тянется, словно мед стекает с ложки, для других- бежит быстро, как капают капли с подтаявшей на весеннем солнышке сосульке. Долгим показалось время епитимьи для Секлетиньи.
Хоть и проводила она время в молитвах, исполняя наказ Осипа, но делала это не от души, для вида, чтобы усыпить бдительность Никодима, назначенного наставником к ней для слежения. Не о Боге думала вредная старуха, лишь о том, как остаться в Кокушках и успеть перед тем, как уйти в царство небесное, насолить Осипу.
Всегда найдутся среди людей такие, для которых чужое счастье, покой и радость поперек сердца. Такой и была Секлетинья. Казалось бы, пройди крещение, войди в новый дом с благодарностью и доживи свой век достойно, но бесы, живущие в ней так и рвались наружу, скалили зубы и исподволь гадили всем вокруг.
Хороша усадьба Костоламовых, большой родительский дом с малухою, чуть дальше три сыновьих дома, меж ними дома баня, сенник, конюшня, хлев, дровяники, амбары, защищенный общими заборами и стенами, чистый внутренний двор и крепкие ворота с широкими запорами –мышь не проскочит. Нарядные наличники, вырезанные из дерева фигурки зверей на воротах, ребятишки, вывозящие в плетенных коробах снег на огород –всё это Секлетинья увидела мгновенно, шагая за Осипом к главному дому на крыльце которого поджидали их уже Савин и Любава.
-Проходите, гости дорогие, в дом, - с поклоном встретила их Любава, распахивая перед пришедшими дверь в избу. Осип зашел чинно, по привычке перекрестив лоб на красный угол, прошел к столу, возле которого и уселся. Секлетинья пристроилась на скамейке у печи, а хозяева остались стоять, готовые выслушать, что скажет им наставник.
-Принимай мать, Любава Григорьевна, -сказал он, внимательно следя за её реакцией, -перевёршивание она прошла и теперь может жить с нами, как полноправный член нашей общины.
-Вроде, как и другая, родня у неё имеется, -вклинился в разговор Савин, не утерпев, -взять к примеру, тебя, Осип, родного брата жена, не пустая водица, родная кровица, -сказал он, недовольно хмуря брови.
-Новообращенная у вас изъявила желание жить, значит тому и быть, -коротко ответил ему наставник и тяжело поднявшись шагнул к двери, -значит на том и порешим, -сказал он и добавил, обращаясь к Секлетинье, -вечером жду на службу, небось не забыла в своих странствиях наши молитвы?
После того как он вышел в доме установилась тишина, которую нарушила Любава.
-Жить будешь в нашей избе, эта пустовать станет, пока зима не окончилась, ни к чему столько домов топить. По весне порешаем, покумекаем как быть, как говорится не загадывай наперёд, как Бог приведёт. Большуха в доме я, мне и подчиняться станешь, у каждой из нас своя работа имеется. Слабы твои руки, да и ноги не держат, поручаю тебе следить за малыми детьми, когда мы работать станем. Береги их пуще глаза своего, в дитях наше будущее, а теперь идем во двор, знакомить тебя с остальными стану, опосля отобедаем, время подходит.
Во дворе было шумно, большая семья шустро делала привычное дело: поили скотину, добавляли в кормушки сено, убирали навоз и вывозили снег. У каждого своё поручение, которое получил он от Любавы утром, всякий при деле, но остановились и собрались перед Савином и большухой, чтобы выслушать их.
-Прошу любить и жаловать мою мать, Секлетинью по батюшке Андриановну, которая отныне станет жить с нами, -сказала Любава домочадцам, -истопите-ка баньку да поищите в сундуках одёжу для гостьи, -попросила она невесток, распуская всех по делам. День покатился дальше в привычных делах и заботах, словно и не произошло ничего необычного, подумаешь невидаль, нашлась пропажа спустя столько лет.
Феофан поправил пояс, помогая Родиону приготовиться к службе, он надел парадную рубаху. Хоть и жил он с этим током много лет, но всё никак не мог к нему приноровиться, словно отрезанный ломоть, который никак не приставить к калачу.
Душно ему было в Кокушках, грезил о больших городах, особливо впадал в уныние, когда слышал вести, приносимые из родных мест. Строил царь-батюшка новый град в устье Невы, росла и ширилась Москва. Тихая, похожая на болото деревня жала в плечах и даже семья, дети не могли удержать его на месте. Но не мог вернуться Феофан назад, не было ему прощения за совершенные грехи.
-Что там Осип? Бают принял в общину Секлетинью? –прервал его мысли Родион. Тот, отвечая, пожал плечами:
-Поговаривают, но я её не видал.
-Надо бы пообщаться с бабой, всё ж Григорий родным братом мне был, может, что нового о нём узнаю, -задумчиво сказал Родион, беря в руки тяжелую, старую книгу –зови певчих –приказал он, - начнем службу.
Худым хозяином оказался Феофан, изба покосившаяся, заборы не надежные, амбары пустые. Как не билась Пелагея, обучая его нехитрым деревенским премудростям, но так и не смогла ничего добиться. Кокушенские дети с молоком матери впитывают разные умения.
Уже в семь лет ребятёнок мог выполнять кой-какую работу. Отцы брали их в поля, приучая к бороньбе и уходу за лошадьми. Длинными зимними днями обучались они и тому или иному ремеслу. С этого же возраста мальчиков брали с собой на охоту, обучая промысловым премудростям.
Девочек же матери усаживали за пряжу, а также учили её шить разные необходимые для себя вещи, вязать вариги и чулки и следить за порядком в доме. Конечно, работали дети понемногу, но становились серьезными помощниками в доме.
Передавала постепенно своим детям знания Пелагея, учила распознавать разные травы, управляться по хозяйству, тянула в одиночку бытовые проблемы, не полагаясь на мужа. В одном был хорош Феофан, вечерами собиралась семья все вместе, рассаживались по скамьям дети и пел он духовные стихи. Особенно хорошо получалось у него про Аввакума и об отшельнике.
Блестят от слёз глаза присутствующих, благодатно на душе от тонкого, задевающего струны души голоса. Только за это можно любить Феофана. И она любила, жалея, полагаясь на помощь общины в случае необходимости. Прочна и крепка была связь между общинниками, по первому зову приходили на помощь, страшась отказать в просьбе повитухе.
Вечером Костоламовы сошлись в опустевшем доме свекрухи на домашнюю молитву. Большая семья, крепкая, ребятишки, как груздочки в лукошке, один к одному. Вымытая и накормленная Секлетинья здесь же, зрит за тем, что происходит.
- Где же Анфим, когда все уже собрались? –обратилась она с вопросом к Любаве, -не по-людски это, -указала она дочери. Никогда родители в Кокушках не заставляли детей молиться, не принуждали к вере. Никогда. Сами усердно выполняли правило, и дети становились рядом, молились. Шли с родителями в молельню, привыкали к службе, а потом уже не представляли себе жизнь без этого; это просто становилось частью их жизни. Вот и Любава с детства постилась, всегда молилась, и Савин и покойные Трофим, Авдотья и Перфилий.
Но она никогда не принуждала Анфима, чтобы он молился тоже. Считала, что должны это делать только те, кто сам пожелал, у кого сердце открылось Богу. Вот и сейчас встал рядом с ней на молитву прибежавший Анфимка, задержавшийся во дворе. Молится усердно, шепчут детские губы знакомые слова. Настоящая вера она такая, не по принуждению, по велению сердца. Могутная, как Бишкилька весной, прочная, нерушимая.
Молится Секлетинья и по сторонам поглядывает, все ли до земли склоняются, лестовки перебирают, все ли слова молитвы произносят? Смотрит, запоминает, чтобы доложить потом большухе. Забить каленными гвоздями надобно место своё в семье, закрепиться и остаться, а там глядишь и выгорит у неё то что задумала старуха.
Делами и заботами пронеслись резвыми конями недели, пришла в Кокушки любимая и нарядная Масленица. Был этот праздник «не в число», без постоянной даты и определяли его кокушенцы очень просто, отчитывая после Рожества два месяца. На масленой неделе месяц обязательно должен «окунуть рог в масло», т.е. народиться. Поэтому, если месяц народился до рожества, то «маслена» ожидалась через 6 недель. Если же луна нарождалась после рожества то - через 9 недель.
Масленицу Костоламовы начали праздновать с понедельника. Накануне невестки, под руководством Любавы, напекли блинов, напекли шанег с творогом, пирожков с яйцами и крупой, оладьи, лепешки, с утра приготовили яишенку, из печи достали кашу из пшена. Мясо в такой день не ели, да и не к чему оно было, столы ломились от снеди.
Помолясь сели за стол, принимая пищу молча, если быстро и аккуратно, бережно относясь к еде. Не у всякого в этот день было подобное изобилие, в избе Феофана на столе пусто, скудно, словно и нет праздника никакого. Пелагея изладила пирог с сушенными ягодами, выпросив муки у соседки, зато молоко своё есть, отелилась коровушка, порадовала бычком. С утра испекла она блины, найдя в своих запасах к ним мёд. Вот и радость. Разные семьи и достаток разный, а празднику все рады.
К четвергу на небольшой площади в центре Кокушек появилось большущее чучело в виде женщины. Прежде чем установить его на место, с шутками и прибаутками пронесли чучело рослые парни, в сопровождении ребятни мал-мала меньше и ряженых, по всей деревне. Будет стоять оно на площади до субботы, пока не проводят масленицу всей деревней восвояси. А с крутых берегов Бешкильки неслись в лотках ребятишки, к которым нередко присоединялась молодежь. Смех, крики, птицей взымали в небо, рассыпаясь среди облаков радостью и счастьем.
Последний день масленицы назывался прощеным. С утра ворота открывались настежь, молодежь ехала к родителям просить прощения, сосед приходил к соседу, родственники - друг к другу. Все просили прощения друг у друга с тем, чтобы не ссориться и не таить зла.
Любава и Савин прошлись по родне, навестили Осипа. Красивая, с румянцем на щеках от легкого морозца, Любава притягивала взгляды односельчан. Улыбчивая, приветливая, став большухой она словно раскрылась, как цветок на рассвете, набралась мудрости и терпения. С достоинством отвечала она на приветствия, кивая головой знакомым, пыжился рядом от гордости муж, заводивший разговор с каждым, кто им встретится.
Не устоял он и перед Феофаном и Пелагей неспешно идущими по деревенской улице. Хоть и к разным общинам они принадлежали, но толки меж собой жили дружно, а уж по праздникам и вовсе объединялись, катаясь, скажем на санях по улицам. Савин завел разговор с Феофаном, Любава перебросилась несколькими словами с Пелагей и застыла рядом с мужем, рассматривая его собеседника. Наметанным глазом отметила она прохудившийся зипун, старую шапку на нём, да и Пелагея не блистала обновками, хотя и старалась принарядиться, достав из сундуков ещё девичьи наряды.
-Худо, худо живут Викуловы, -подумала про себя Любава, сравнивая Феофана с разодетым Савином. Пусть не любила она его, не могла не отметить хозяйственную жилку в муже, некую мужицкую хитрость, позволявшему ему получать в общине и хорошие земли и участки для сенокоса. Всё -то у Савина было по уму: инструмент лежал на своих местах, телеги готовились к работе зимой, а сани, соответственно ремонтировались летом. Многое умел делать муж, всей крестьянской работе обучен, радел за своё дело душою, хотя и был порою невыносимым.
-Пора нам, Савин Перфильевич, заждалися нас, -тихо сказала она, подхватив мужа под руку и посмев прервать мужской разговор, чего никогда не сделала бы раньше, не будь сейчас она большухой.
-Процветать и здравствовать вам, Феофан Терентьевич и Пелагея Михайловна, -она слегка поклонилась Викуловым и пошла прочь, отпустив руку Савина. Тот потоптался на месте не зная, что и сказать и спешно распрощавшись поспешил за ней вслед.
-И вам не хворать! –выкрикнул растеряно им вслед Феофан, не понимая, что развела их с Любавой только что жизнь по разным берегам навеки вечные. С завистью смотрела вслед им Пелагея, пусть курнос и неказист Савин, но настоящий хозяин, за которым жена как за крепким забором ото всего защищена.
-Ничего, утешила она сама себя, -курица соседа всегда выглядит гусыней, зато деток у нас поболе будет! –Пелагея взяла хромающего мужа под руку, и они тихо пошагали туда куда шли.
После широкой и разгульной масленицы наступил великий пост, длившийся семь недель вплоть до Пасхи. По распоряжению Любавы всю посуду, яркую, расписную, в которой готовили скоромные блюда, вынесли в погребицу заменив на простую, постную. Пелагея, у которой такой замены не было, всю скоромную посуду выжгла в печи, накаливая сковороды докрасна, затем обварила кипятком и вычистила речным песком, добытым ещё летом. Пришло время Великого поста.
В это время по гостям не ходили, песен не пели. Как обычно работали от зари до заката. Савин с племянниками ездил в лес на заготовку дров и леса для новых построек, набивал погреба льдом, который рубили на реке, чистили от снега дворы. Работы на всех хватало и даже Секлетинье скучать не приходилось, пока женская половина, в последнюю неделю перед Пасхой, отмывала дома внутри и снаружи, тешкала она малых детей, качала в люльках и следила, чтобы не путалась мелкота под ногами работающих.
Шестое воскресенье Великого поста –вербное. На утренней службе освятил Осип ветки вербы. А уж дома Любава положила их на божницу, чтобы использовать потом по назначению: покрошить в семена перед посевом, отхлестать ветками домашний скот, чтобы плодовитее был, положить веточку под голову беременной, чтобы опросталась легко. А ещё примечали в этот день, если верба хорошая, то и урожай жди хороший.
В чистый четверг, как говорили старики ворон своих детей до свету купает. До рассвета сожгли в печах старые вещи невестки, чтобы нечисть не водилась на их подворье. Любава положила на загнетку в тряпочке соль. Будет она лежать там до воскресенья, после этого можно было лечить ею ребятишкам зубы, применяя её как лекарство. Опять мыли дома и пережигали соль и золу, заливали их водой, такую смесь потом будут использовать при посадке репы, капусты лука.
Любава взялась обновлять иконы, не доверяя эту работу никому. Бережно обтирала святые лики от копоти и пыли толстой беличьей кистью, стараясь не повредить рисунок. Анфим крутился здесь же, стараясь помочь, но был отправлен ею к отцу, дело не терпело суеты и требовало тишины. Так размеренно и спокойно, занимаясь привычными делами приближалась семья Костоламовых и Кокушки к Пасхе.
Уважаемые мои читатели, Дзен не платит авторам ни за лайки, ни за комментарии, но они очень важны для канала, ведь чем их больше, тем быстрее статью подхватит и продвинет алгоритм. Так что если вам несложно, я и их жду от вас. Спасибо!