(Никита Михайлович Муравьёв)
Стало ли именно «расположение графини к Мишковскому» причиной или поводом последовавшего «развода» Юлии с мужем — сказать затруднительно. Почему? Реальность всегда куда сложней и запутанней простого суждения о том или ином вроде бы всем очевидном и понятном событии. Стоит чуть-чуть скосить глаза и бросить взор немного в сторону, как история обретает пространство, в объёме которого пропадают мысли о гладкости обстоятельств ситуации.
В «Дневнике» австрийского посла в Париже графа Рудольфа Аппоньи* имеется запись:
* Граф Рудольф Аппоньи де Наги-Аппоньи был женат на графине Анне Александровне (урожд. Бенкендорф), дочери графа Александра Христофоровича Бенкендорфа и Елизаветы Андреевны (урожд. Донец-Захаржевская, в 1-м браке Бибикова). Так что его внимание к российским событиям никак не случайны.
«История разрыва графа и графини С. в Санкт-Петербурге. Графиня любовница сына одного посла. Граф устраивает ей сцену, она бьёт его по щеке, и он отвечает ей тем же. В это время их ждут у бабушки графини, графини Литта, которая даёт большой дипломатический обед. Графиня Литта получает за столом записку внучки, сообщающей о сцене, и ей становится дурно. Её муж в смятении читает вслух письмо к великому смущению присутствующего посла, который в тот же вечер отсылает своего сына. Несколько дней спустя графиня С. также уезжает в Италию, где она влюбляется в тенора Давида».
Итак, в том, что молодая графиня Самойлова изменила супругу, было уверено всё петербургское общество. Расхождения, причём, значительные, касаются вопроса «с кем?». С сыном французского посла тоже не всё ясно. Историки в качестве виновника скандала указывают на сына французского посла де ла Ферронэ. Сын Альберт у графа де ла Ферронэ был, однако в 1827 году ему всего лишь 15 лет. Конечно, в жизни случается всякое. И всё же, возможно, правы те, кто ссылается на другого французского дипломата — Проспера де Баранта, но он в это время ещё не был французским послом (станет им лишь в 1835 году). Как раз его сын — Эрнест-Себастьен Брюжье де Барант* — атташе французского посольства в Петербурге. Так что имя таинственного «сына посла» (если он в действительности был) остаётся фигурой гипотетической. Как говорят в юридических кругах, за недоказанностью улик. Дело, что ни говори, необходимо отправлять на доследование.
* Известен тем, что позже вызвал на дуэль М.Ю. Лермонтова, поставив тем самым крест на своей едва начавшейся дипломатической карьере и серьёзно скомпрометировав отца.
Одно бесспорно: прожив вместе год с небольшим, в 1827 году супруги разъехались. На столь серьёзный шаг не менее серьёзно отреагировала даже графиня Е.В. Литта. Она некоторое время не принимала у себя внучку. Граф Юлий Литта вынужден был вмешаться — гасить гнев своей жены.
Разъехались, но не разошлись, оставаясь формально мужем и женой. Надо заметить, в ту пору разводы в стране происходили крайне редко. Хотите убедиться? В 1840 году на страну с многомиллионным населением пришлось всего 198 разводов. Крепостью и благополучием семей это не объяснить, бесправие женщин вряд ли было тогда бóльшим, нежели бесправие мужчин в этом вопросе, и семейное законодательство заслуживало определения не столько «жестокого», сколько «специфичного». В XIX веке поводом к разводу могло стать лишь:
доказанное (то есть имеющее свидетелей) прелюбодеяние одного из супругов,
уголовное наказание одного из супругов, сопряжённое с потерей всех прав состояния (например, ссылка на каторгу, если другой супруг за ним не последовал),
безвестное отсутствие одного из супругов дольше пяти лет (пропал),
согласие обоих супругов принять монашество (если они не имели малолетних детей),
добрачная неспособность к исполнению супружеского долга (импотенция мужа).
Правда, с доказательством измены мужчины были немалые сложности. Доказательством измены могло стать наличие внебрачных детей. Но, хотя их в России было много (известно, что в конце того же XIX века, к примеру, в Петербурге 27,6% детей родились от неизвестных отцов), зачастую Синод развод не поддерживал. Церковь всячески старалась сохранить брачный союз, даже самый неудачный и несчастливый. Видимо, следовала русской пословице «Стерпится – слюбится», и потому «брак должен оставаться без расторжения».
Юлия и Николай вроде бы расстались не без скандала, но, как ни странно, сохранили тёплые отношения. Видимо, поэтому ещё несколько лет после расставания их отношения были предметом бесконечных пересудов, разговоров, слухов и сплетен. Людская молва к большому удовольствию для многих то мирила молодую пару, то разводила, то вновь мирила. Имевший с Николаем приятельские отношения Пушкин, согласно сохранившемуся письму, как-то в один из таких «моментов» поздравил Самойлова со слухами о примирении с женой. Однако примирения не произошло.
Николай даже вернул Юлии приданое. Одни считают, что это Литта после бурного объяснения с Самойловым принудил его вернуть приданое. Другие полагают, что муж сам вернул приданое, хотя успел к тому времени растратить немалую часть состояния жены. Он тоже не отличался меркантильностью.
Свидетелей не было, но почему-то с уверенностью очевидцев друзья-приятели рассказывали, что благородный Самойлов лично отвёз Юлию к её официальному отцу, графу фон дер Палену.
Характерно, что мнение света решительно обвиняло графиню. Из уст в уста передавалось, как она на коленях умоляла мужа о прощении, он же остался непреклонным. А когда полковник граф Самойлов подал в отставку от службы, свет, который давно решил, что он умён и очень мил, тут же заговорил, что это Литта добился его отставки.
Как бы то ни было, супруги расстались. Почему так долго тянулась эта сумятица в благородном семействе? Смею думать, что причина была в государе. В нравах русских царей была общая характерная особенность: они не переносили рядом с собой тех, кто, как они считали, смели так или иначе «противиться» брачным отношениям с фрейлинами «после государя». Так что молодые супруги Самойловы, опасаясь, что царь-батюшка (хотя к тому времени на троне уже восседал не Александр I, а тёзка мужа Юлии) осерчает не на шутку. Кто знает, может, и впрямь в 1827 году отставку полковник Самойлов получил столь легко, что сказалось царское настроение: пусть не гнев, но чувство досады дало о себе знать. Пути царских решений неисповедимы.
Справедливости ради необходимо сказать несколько слов о том, что лёгкость получения отставки вполне могла иметь ещё одну причину. Придётся напомнить: семейные проблемы у молодых Самойловых разыгрывались в пору, когда русское общество потрясли исторические события, произошедшие на рубеже 1825–1826 годов. Тогда смена царствования была ознаменована попыткой переворота, так называемым восстанием декабристов. Завершилось всё провалом и судебным процессом. В итоге последовали казнь, каторга и ссылка виднейших представителей высшего общества.
Дело не только в том, что для семьи Самойловых, поскольку их ближайшие родственники, Волконские и Давыдовы, оказались в числе заговорщиков, наступили не лучшие времена. В те дни знатнейшие семьи, терявшие своих близких, не смели горевать и сочувствовать оказавшимся в крепости или в Сибири. Зато были обязаны продолжать как ни в чём ни бывало танцевать на балах в Зимнем дворце.
Куда хуже оказалось то, что имя Николая Самойлова всплыло в ходе допросов арестованных участников заговора. И показания на него дал не кто иной, как Никита Михайлович Муравьёв — один из основателей и руководящих членов первых декабристских союзов, можно сказать, главный организатор и идеологический вождь Северного общества, из-под его пера вышел проект конституции, которую заговорщики предполагали принять.
Однако подобных показаний от других участников Северного общества не было. К тому же 14 декабря на Петровскую (Сенатскую) площадь Самойлов по счастью для него не явился. Злые языки говорили, что причины его отсутствия непосредственно в момент мятежа были самые банальные: вино, карты, женщины.
Сказать, что взошедший на трон Николай Павлович был большой добродетель, увы, мне трудно. Тогда в честь чего такие благородство и благодеяние? Почему молодой граф Самойлов, чья фамилия тем не менее фигурировала в деле декабристов, остался без какого-либо наказания? Кто-то скажет, мол, судьба тогда его хранила. Несомненно.
Впрочем, те же досужие сплетники, перемывая косточки флигель‑адъютанта графа Самойлова, привлечённого к дознанию по поводу участия его в заговоре, но волею Николая I отпущенного за недоказанностью преступных действий, судачили, мол, новый император не остался равнодушен к мольбам красавицы графини и пощадил её супруга, потому что ранее был более чем близко «знаком» с прелестницей-фрейлиной.
Исключать возможность такого разворота событий, как и утверждать, что такого не могло быть, потому что не могло быть никогда, я не стану. В конце концов мне глубоко безразлично, было что или не было у великого князя Николая Павловича с Юлией в пору её фрейлинства.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 274. Посметь отказать его притязаниям могла не каждая
Эссе 197. Декабрист сказал то, что нужно было сказать про русского гения