После похорон Антонины, оставаться одним в большом доме было не с руки. Аленку к себе забрали родственники, а Шура с маленьким Павлом, перебрались к Алевтине. Оставляя сыновей на попечение Евдокии, молодые женщины ранним утром уходили работать в совхозе. Приходилось делать любую работу, даже ту, к которой требовались сильные мужские руки. Только не было теперь таких рук. Научилась Шура и заботы чинить, и лошадьми править.
В каждом доме со страхом и надеждой ждали появления почтальонши Кати. Стала она теперь словно главным человеком в совхозе, этакой невольной вершительницей судеб. Катя знала, что Шура живет теперь у сестры, при случае принесла бы письмо или телеграмму в дом Алевтины, но вестей от Андрея не было. Несмотря на вечную усталость, Шура почти не спала ночами. Никогда раньше в Бога не верила, над набожной Евдокией подсмеивалась, а теперь, лежа ночью без сна, отчаянно молила кого-то незримого, сохранить Андрея.
В день, когда Катя вошла в их калитку, Шуры и Алевтины дома не было. Евдокия взяла письмо дрожащими руками. Оно было от Ивана, мужа Алевтины. "Жив!" - сразу обрадовалась она, но конечно письмо открывать не стала. Собрала внучат и поспешила доставить письмо старшей дочери.
Аля торопливо вскрыла конверт под множеством любопытных бабьих глаз. Прочитала и разрыдалась горько, протянула письмо Шуре, давая понять, что секрета от остальных у нее нет. Иван писал, что лежит в госпитале и у него отняли ногу. Для фронта он больше не годен, но и в госпитале занимать место не желает. Он просил Алевтину, или кого еще, приехать, забрать его домой, так как одного калеку не отпускали. Страшным словом "калека" Иван наименовал себя сам, и именно оно заставило Алевтину расплакаться. Здоровый, сильный мужчина, теперь стал инвалидом и сам прекрасно понимал это.
-Главное жив, Аля! - утешали ее столпившиеся вокруг женщины и она согласно кивала головой, но страшное слово не выходило у нее из головы.
Алю и Шуру отпустили домой. Сын Али, трехлетний Егорка, держался за руку матери и молчал, чувствуя ее состояние, Павлик спал на руках Евдокии.
-Что делать станем, Аля? - спросила Евдокия у дочери.
-Поеду за Иваном!
-Правильно дочка, езжай!
Шура думала о том, что сделала бы сама, если бы подобное горе случилось с Андрейкой? Конечно помчалась бы за ним, ни секунды не засомневалась бы!
Аля уехала на другой день. Егорка скучал, особенно по вечерам, спрашивал у бабушки и тетки, где мама. Шура прижимала его к себе, целовала в светлую макушку и принималась напевать что-нибудь, убаюкивая двух мальчиков одновременно. Егорка засыпал на ее плече, Павлик посапывал с другой стороны и она старалась не шевелиться, чтобы не потревожить их сон.
-Шура, я вот чего думаю! - сказала Евдокия на третий день после отъезда Али, - Иван-то нашему присутствию тут вряд ли обрадуется!
Шура тоже об этом думала. Домишко у Али был небольшим. В присутствии мужика неизбежно будет неловко. Ни переодеться, ни помыться, да и Ивану покой будет нужен, особенно в первое время. Вряд ли ему понравится, что теща и свояченица, мелькают перед его глазами день и ночь.
-Что же делать?
-Вернемся в Никольское! Скоро время настанет огород сажать, как-нибудь управимся!
-А Аля? Она справится и с больным Иваном, и с Егоркой одна?
-По первости можем и Егорку с собой взять, пока Иван не окрепнет.
Они долго обсуждали такое вариант и убеждались, что он самый правильный.
Когда Аля привезла Ивана на совхозной машине, Евдокия с Шурой уже собрали пожитки свои и детей. Ивана внесли в дом на руках два соседских парня-подростка. Нога у него заживала плохо, кровоточила и воспалялась. Через щеку шел свежий шрам. Взгляд поникший.
-Куда вы? - переполошилась Аля, увидев узелки с добром матери и сестры.
-В Никольское, чай у нас дом там! Егорку с собой возьмет, погостит маленько у нас. Ты как на это смотришь, Иван? - Дуся повернулась к зятю.
Он только кивнул головой, мол на все согласен. Пока Евдокия разговаривала с дочерью, Шура договорилась с не успевшей уехать машиной и те согласились сделать крюк до Никольского, чтобы по весенней бездорожице не пришлось им топать по колено в грязи с двумя малыми детками.
В Никольском, так же, как и в Петровке, так же, как и тысячах других деревень по всей стране, почти не осталось взрослых мужиков. Сбежали на фронт даже вечные Шурины хвостики – Игнат и Семен. Но человеку свойственно ко всему привыкать. Привыкали к новой жизни и оставшиеся без мужской опоры, женщины. Весной 42-го засеяли поля, огороды. Копошились по хозяйству и Шура с матерью. Зашагал своими ножками постреленок Павлуша. Егорку через месяц после возвращения Ивана, Алевтина забрала. На вопросы матери и сестры о муже, всхлипывала.
-Хмурый, словно мертвый уже! Ничего не желает! Может хоть Егорка его к жизни вернет!
-Ты если что нам дай знать, вдруг чего понадобится! - встревоженно советовала Евдокия.
И правда, через какое-то время Иван оттаял. Научился потихоньку передвигаться без чужой помощи. Сначала по избе, потом и на улицу стал выбираться. Местный мастер по мебели, в силу возраста не ушедший на войну, соорудил Ивану примитивный протез, пригласил к себе учеником. По утру Иван, вместе с семенившим рядом Егоркой, шел в мастерскую. Смотрел, учился, пробовал, и скоро начало получаться. Аля плакала от радости, когда Иван показал ей первую, собственными руками сделанную, деревянную ложку.
Шура так и не получала писем от Андрея. Утешало, что и похоронки нет, а значит жива надежда! Только темными ночами, когда весь мир засыпал тревожным сном, Шура позволяла себе поплакать в подушку. Вцепившись зубами в жесткий угол плотного наперника, она глушила рвущиеся из самого сердца рыдания. Оставшись внутри, они накапливались, разрастались черной плесенью, отравляли жизнь.
Но до августа 43-го года в ней жила надежда, что кончится война, вернется Андрей и заживут они простой, спокойной жизнью. Все надежды умерли в один день.
Евдокия, в палисаднике около дома, убирала сорную траву с клумбы. Оставила для любимых цветов всего лишь небольшой клочок земли и их яркие бутоны, зацветшие к концу лета, радовали глаз.
-Мама! - услышала Евдокия, разогнулась.
Перед ней стояла Алевтина. Глаза красные, видно плакала.
-Аля! Что случилось? Егорка? Иван???
-Шура где? - спросила Аля.
-С Павликом в сад пошла, яблок набрать...
Аля протянула матери конверт из серой бумаги.
Евдокия не смотрела на конверт, как на ядовитую змею, почувствовала, что земля из-под ног уходит.
-Андрей? - прошептала она.
Аля кивнула и зарыдала. Обе женщины представляли, как вернется сейчас Шура, молодая, надежд полная, а они ей отдадут это письмо. У Евдокии даже мелькнула мысль, не отдавать похоронку дочери, но знала, что рано или поздно Шура все узнает и как тогда она, Евдокия, будет смотреть ей в глаза.
Послышался голос Шуры, что-то весело говорившей сыну. Вот они показались из-за угла и Шура замерла, глядя на мать и сестру.
-Павлик, пойдем-ка в избу, дитенок! - сказала Аля, подхватила племянника на руки и унесла в дом.
Шуре и говорить-то ничего не пришлось. По глазам матери, виноватым, встревоженным, поняла все. Не закричала, не заплакала, тихо осела на землю и словно окоченела.
Вышла Аля, оставившая Павлика в избе. Вдвоем дотащили Шуру до кровати. Увидев маму, обвисшую на руках бабушки и тетки, мальчик заревел. Шура подняла голову, протянула к нему руки и, прижав к себе, наконец заплакала.
В похоронке было написано, что Андрей пал смертью храбрых и после смерти его уже прошло почти полгода. "Как же не почуяло мое сердце!" - сокрушалась Шура. По деревне слух распространился быстро, потянулись в дом люди, поддержать молодую вдову. Приезжала и родня Андрея, предлагали помощь посильную, даже взять Павлика к себе на время. Конечно Шура отказалась. Сын, единственное, что осталось у нее после мужа и единственное, что тогда удержало ее на этом свете.
Плакала, глядя на дочь и внука, Евдокия. Не узнать было в этой посеревшей, постаревшей женщине ее задорную Шурку. Ходила по избе тень прежней девушки, испарилась доброта. Говорила теперь Шура отрывисто, раздраженно, словно вырывали ее из мира собственной скорби надоедливыми разговорами и только чтобы угодить окружающим, снисходила она до слов. Даже маленький Павлик не мог до конца утешить ее. Глядя на сына, Шура видела перед собой Андрейку и словно вскрывался нарыв – начинало по новой кровоточить сердце. Шура превратилась в собственную тень.
Пришел 44 год, холодный и голодный, не принесший ни капли надежды. Вокруг гремела война, обходя стороной тихую гавань в Тамбовской области. Здесь страшную напасть ощущали в виде голода, отчаяния, потери близких, борьбе за выживание и изнуряющем труде, чтобы хоть как-то помочь в борьбе за Родину.
Январским, морозным днем, по единственной улице Никольского шел, прихрамывая, солдатик в шинели. За спиной его болтался походный ранец, уныло обвиснув пустыми боками. На улице почти никого не было. Прятались от мороза в домах старики, да ребятишки, остальные еще не вернулись с работы. Солдат чуть помедлил у дома, где жили Шура и Евдокия, надсадно закашлял. Шура, которой, как имевшей малолетнего сына, дали в тот день выходной, вышла на улицу, чтобы вылить ведро с грязной водой, удивленно остановилась, глядя на человека, которого бил приступ кашля. Лицо его показалось ей смутно знакомым. Она поставила ведро, подошла к нему.
- Может воды дать, полегчает!
Солдат поднял глаза, и Шура вдруг узнала его.
- Степан! Ты ли это?
Солдат кивнул, стараясь сдержать кашель внутри.
- Шура! Изменилась…
- И ты Степа изменился! На побывку?
- Насовсем я, Шура, комиссовали меня!
- Ну и хорошо, Степа! Отойдешь на свежем воздухе! То-то тетке Матрене радость – ты живой домой вернулся!
Шура понимала, что говорит что-то не то, но продолжала, интуитивно понимая, что Степе сейчас это очень нужно. Он молчал, смотрел на нее потухшими глазами.
- Ну иди, Степка, иди! Обрадуй мать! – напутствовала она его.
Он пошел дальше, несколько раз обернулся, а Шура провожала его глазами. Прошли времена, когда Степан и Игнат были для ее досадной помехой. Теперь каждый научился ценить жизнь и мелкие ее радости, когда-то казавшиеся обычным делом. Все остальное было мелочью, недостойной даже воспоминания, перед лицом страшной бедой, объединявшей всех.
На другой день, тетка Матрена, мать Степана, собрала в своей тесной избе всю деревню, отпраздновать возвращение сына. Каждый нес в ее дом, то, чем был богат. Миску огурцов, квашеной капусты, краюху грубого хлеба. Матрена наварила чан картошки, посыпала ее зеленью и полила постным маслом, достала откуда-то припасенный именно для этого дня шмат сала и пятилитровку самогона, с довоенной еще выдержкой. Гости, понимая, что Матрена, как и они, живет впроголодь, закусывали мало, больше на грудь принимали. Виновник торжества сидел хмурый, краснел, когда кашель начинал снова одолевать его, оживился только когда пришли Шура с Евдокией. Матрена весь вечер не отрывала глаз от сына, а он смотрел на Шуру, словно наглядеться не мог...
Дорогие подписчики! Если вам нравится канал, расскажите о нем друзьям и знакомым! Это поможет каналу развиваться и держаться на плаву! Подписывайтесь на мой Телеграмм канал, что бы быть не пропустить новые публикации.
Поддержать автора можно переводом на карты:
Сбербанк: 2202 2002 5401 8268
Юмани карта: 2204120116170354 (без комиссии через мобильное приложение)