— Опять всё блестит, как в операционной! Марина, ты что-то совсем с ума сходишь со своей чистотой, — Валентина Павловна демонстративно принюхалась. — Только от тебя поэтому и пахнет вечно хлоркой.
Я молча подхватила её пальто, стараясь не реагировать на обычные колкости. Пять лет замужем, а до сих пор не привыкла к её манере общения. Говорят, время лечит — враньё какое-то.
— А где Леночка-то моя? — она сразу сменила суровый тон на сладкий, услышав, как в детской заворочалась проснувшаяся дочка.
— Проснулась как раз, сейчас принесу.
— Ой, я сама! — Валентина Павловна отодвинула меня, как занавеску, и направилась в детскую.
Я метнулась следом.
— Подождите, у вас руки немытые после улицы!
Свекровь замерла, словно налетела на стену, и медленно повернулась. Её глаза сузились, а губы сжались в тонкую нитку.
— Ах, немытые... Значит, я грязная, по-твоему?
— Да нет же, просто...
— Просто ты с ума сходишь. Пол года ребёнку, а ты с ним, как с хрустальной вазой! — она всплеснула руками. — Антисептиками затравишь, иммунитета вообще не будет. У моего Кости и то насморк всего дважды за детство был.
«И в армию не взяли из-за астмы», — хотелось сказать мне, но я прикусила язык. Не начинать же снова эту карусель. Молча прошла в ванную, взяла влажные салфетки, протянула ей.
— Ерунда какая! — фыркнула Валентина Павловна, но салфетки всё же взяла.
Муж всё это время, как обычно, сидел на кухне, уткнувшись в ноутбук. Умеет вовремя исчезнуть, когда его мать приходит. «Вы сами разбирайтесь, у меня работа», — сказал как-то. И разбираюсь, куда деваться...
Свекровь, наконец, соизволила протереть руки и прошла в детскую, где уже закопошилась проснувшаяся Леночка.
— Куколка моя, красавица! Всё в дедушку, глазки-то карие! — заворковала она, наклоняясь над кроваткой.
И тут я заметила, что она наклонилась СЛИШКОМ близко. Просто выдохнула ребёнку в лицо. После улицы. В разгар эпидемии гриппа.
— Не надо так близко, пожалуйста! — выпалила я быстрее, чем успела подумать. — Вы только с улицы, мало ли что...
Свекровь выпрямилась. Медленно. И посмотрела на меня так, будто я её оскорбила до глубины души.
— Что ты себе позволяешь? — голос её звенел от возмущения. — Я что, больная, что ли? Я своё дитя вырастила и не заразила! А ты... да ты не мать, а наседка! Задушишь ты свою дочь этой стерильностью!
Меня будто кипятком обдало от её слов. «Не мать». Как она смеет? Сколько ночей без сна, сколько тревог я пережила, вынашивая и рожая Леночку после двух выкидышей. Но я только сжала зубы. Опять.
— Извините, просто сейчас много болезней ходит, — пробормотала я, уступая дорогу к кроватке.
Костя наконец соизволил появиться из кухни, видимо, услышав повышенные тона.
— Что тут у вас? — он переводил взгляд с меня на мать.
— Да ничего! — мгновенно изменила тон Валентина Павловна. — Просто говорю Мариночке, что иммунитет надо укреплять, а не в вакууме ребёнка держать.
С мужем она всегда была другой. Сдержанной. Тон ниже, взгляд мягче. Словно это не она минуту назад шипела на меня, как гадюка.
— Мама дело говорит, — кивнул Костя. — Ты и правда иногда перегибаешь, Марин.
Предатель.
Я молча вышла из комнаты. Как всегда. Побеждённая, но не сломленная.
Но я не знала тогда, что через три дня всё изменится. И очень сильно.
Я стояла у подъезда с коляской, наслаждаясь редким апрельским солнцем. Леночка наконец задремала после часа капризов, и я могла перевести дух.
— Мариночка, как ваши дела? — окликнула меня Анна Сергеевна, соседка со второго этажа, тащившая за собой две сумки с продуктами.
Рядом с ней семенила её вечная спутница, тётя Зина из дома напротив.
— Да потихоньку... — я вымученно улыбнулась, надеясь, что соседка просто поздоровается и пойдёт дальше.
Но Анна Сергеевна остановилась рядом, жадно всматриваясь в коляску.
— А малышка-то как подросла! Можно посмотреть?
Я инстинктивно напряглась. Ещё минуту назад дочь наконец уснула, а теперь две любопытные дамы непременно разбудят её своим воркованием.
— Она только заснула, — виновато произнесла я, — может, попозже?
Соседка явно обиделась, но отступила.
— Вот всегда так, — вполголоса заметила она своей подруге, — молодёжь сейчас зашуганная какая-то растёт.
И вот именно этот момент выбрала Валентина Павловна, чтобы появиться со своим очередным визитом. Она заметила меня издалека и решительно направлялась к нам, будто генерал на параде.
— Ой, Валентина Павловна! — обрадовалась Анна Сергеевна. — А я тут хотела на внученьку вашу взглянуть, а мамаша не даёт.
Всё, это конец. Я приготовилась к очередной лекции о моей гипертрофированной заботе, но не ожидала того, что произошло дальше.
— Да что вы! — всплеснула руками свекровь. — Она всем так! Никому даже взглянуть на ребёнка не даёт, как будто сглазят!
Я стояла, вцепившись в ручку коляски. Внутри всё клокотало, но я молчала. Как обычно.
— Представляете, — продолжала свекровь, воодушевляясь реакцией благодарных слушательниц, — дома всё стерильно, как в больнице. Градусник три раза на дню! Хоть бы раз дала ребёнку нормально на улице побегать!
— Ей же всего полгода, — выдавила я, чувствуя, как щёки горят от унижения.
— А на пол её когда последний раз клала? — не унималась Валентина Павловна. — Всё на руках таскаешь, на чистой пелёночке. Ребёнок в клетке живёт! Это я ещё молчу, как она всем руки мыть заставляет по десять раз, прежде чем к Леночке подойти.
Соседки сочувственно цокали языками.
— Да-да, современные мамаши, — качала головой тётя Зина. — На мой взгляд, не мешало бы на таких поглядеть органам. В детстве нас и в грязи поваляться пускали, и ничего, выросли!
У меня потемнело в глазах. Они обсуждали меня, как неразумное дитя, прямо при мне! Да ещё и органами грозили. За что? За то, что я берегу своего ребёнка?
— А кошку она в квартиру не пускает! — продолжала свекровь. — Сын-то мой мается с ней, на лестнице кормит. Аллергия, видите ли, может быть. Откуда, спрашивается, если ни разу контакта не было?
И тут я не выдержала.
— А вы бы лучше своей племяннице рассказали бы, как Мишу одного в квартире запираете, — выпалила я, тут же пожалев о сказанном.
Валентина Павловна застыла, глаза её расширились от удивления и злости.
— Ты что несёшь?
— Ничего, — я опустила глаза. — Но все знают, что вы с Верой сына оставляете, пока по магазинам бегаете...
— Как ты смеешь?! — взорвалась свекровь. — Да я...
Тут проснулась Леночка и заплакала. Я схватила коляску и бросилась к подъезду, чувствуя, как колотится сердце. Что я наделала?
Три дня прошли в странном затишье. Свекровь не звонила, муж был занят на работе и поздно возвращался. Я наслаждалась редким покоем, хотя где-то внутри ждала бури.
Она грянула в четверг.
Телефон взорвался от звонка именно в тот момент, когда я наконец уложила дочку на дневной сон.
— Ты! — голос свекрови звенел от бешенства. — Это ты на меня донесла?!
— Что? О чём вы? — я искренне не понимала, о чём речь.
— Не притворяйся! Ко мне сегодня пришли из опеки! Две тётки с какой-то проверкой! Анонимный донос, видите ли, получили, что я внука одного запираю!
Я опешила.
— Но я...
— Молчи! Они всю квартиру обошли, всё проверили! В шкафы лазили, холодильник осматривали! Как я таблетки неправильно храню, видите ли! Как я смею ребёнка одного оставлять!
Сердце моё заколотилось, но не от страха — от осознания абсурдности ситуации.
— А вы оставляете? — тихо спросила я.
Пауза в трубке.
— Да какое твоё дело?! Пятнадцать минут всего, до магазина и обратно! Он большой уже, семь лет!
— И дверь закрываете?
— Иногда... забываю. Один раз всего было!
Я вспомнила, как Вера, племянница свекрови, месяц назад жаловалась мне, что сына можно оставить с "тётей Валей", но та абсолютно безответственно относится к ребёнку. "Он однажды в подъезде меня ждал, представляешь? Дверь не запертая, а его нет дома!"
— Кто-то другой мог пожаловаться, — предположила я. — Я ничего никуда не писала.
— Врёшь! — выпалила свекровь. — Кто ещё знал, кроме тебя? Ты им и про таблетки рассказала, да? И про холодильник мой?
Я молчала.
— Да как ты посмела вообще? — уже почти рыдала Валентина Павловна. — Костику я всё расскажу! Он тебя на место поставит!
— Рассказывайте, — неожиданно для себя спокойно ответила я. — Но я правда ничего не делала.
Телефон отключился, а я осталась стоять, крепко сжимая трубку. Что-то менялось во мне, что-то важное сдвинулось с места. И я почему-то знала, что это только начало.
Вечером дверь в квартиру распахнулась с такой силой, что я подпрыгнула. Костя ворвался, как ураган, бросил ключи на тумбочку и прошагал на кухню, не глядя в мою сторону.
Я медленно пошла за ним. В голове крутилось сразу несколько версий того, что мне сейчас предстояло выслушать.
— Что, — он резко обернулся, — довольна?
Разговор начинался точно так, как я и предполагала.
— Нет, не особо, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри всё дрожит, но решила держаться. — Я не делала того, в чём меня обвиняет твоя мать.
— А кто тогда?
— Откуда мне знать? Может, соседи, может, сама Вера, когда поняла, что её сын бродит по подъезду один. Может, дворничиха видела, как он на улице ждал маму. Откуда мне знать, Кость?
— Мама в шоке, — он смотрел на меня, будто видел впервые. — Её унизили, представляешь? Как преступницу какую-то осматривали!
— А она не думала, что когда на меня при всех кричала, что я плохая мать и что ребёнок у меня "как в клетке живёт" — это не было унизительно? — я впервые за долгое время смотрела мужу прямо в глаза. — Когда она при соседях говорила, что "на таких мамаш органам поглядеть не мешало бы" — это нормально было, да?
Он слегка опешил, но быстро собрался.
— Она просто волнуется за Леночку...
— А я нет? — мой голос дрогнул. — Кость, я мать. Я знаю, что делаю. Я не перегибаю, как вы все думаете. У меня просто своя мера заботы, и я имею право её определять.
Муж, казалось, не слышал.
— Маме теперь проверки грозят, представляешь? — он пропустил руку через волосы. — И от Веры попадёт... Миша же не её сын на самом деле.
— А чей? — я была искренне удивлена.
— Верочкиной сестры, тёти Наташи. Она сейчас в Хабаровске на вахте, оставила его на пару месяцев. Мама формально не имеет никаких прав...
Я только покачала головой. Очередной семейный секрет, о котором меня не потрудились уведомить.
— Послушай, — я решила зайти с другой стороны, — может, это и к лучшему? Если у твоей мамы действительно проблемы с содержанием ребёнка, лучше пусть ей объяснят, чем что-то случится с мальчиком.
Костя посмотрел на меня так, будто я сказала какую-то ересь.
— Ты не понимаешь, — процедил он. — Мама всё умеет, она нас троих вырастила. Если она иногда мальчишку одного оставляет — это не значит, что она...
— А таблетки в свободном доступе? — я вдруг вспомнила слова свекрови. — А холодильник? Что с ним не так?
— При чём тут это? — огрызнулся Костя. — Мама просто... у неё своя система. Не такая, как у тебя!
— Вот именно, — я кивнула, чувствуя удивительное спокойствие. — У нас разные системы. И я имею право на свою, а она — на свою. Но она постоянно вмешивается, критикует, унижает меня!
Костя покачал головой.
— Ты просто не понимаешь. Она желает добра...
— Добро не делают, унижая других, — отрезала я.
В этот момент в дверь позвонили. Мы переглянулись. Я подошла и глянула в глазок — за дверью стояла Валентина Павловна.
Она ворвалась в квартиру, едва я успела повернуть ручку, красная от гнева.
— Ну что, получила своё? — бросила она мне в лицо, даже не поздоровавшись. — Довольна?
— Мама, — начал Костя, — давай спокойно обсудим...
— Нечего тут обсуждать! Ясное дело, это она на меня наговорила! Теперь будут ходить, проверять... Как мне Мишу вернуть, а? Как я Наташе в глаза посмотрю?
— Мишу забрали? — опешила я.
— Нет, пока не забрали, — она тяжело дышала от возмущения. — Но сказали, что будет ещё проверка. А потом, может, решение примут о... — голос её дрогнул, — о ненадлежащих условиях...
В другое время я бы устыдилась, начала оправдываться, извиняться. Но что-то сломалось во мне за эти дни.
— Я не писала никакого доноса, — твёрдо сказала я. — И не звонила никуда. Но возможно, это знак.
— Какой ещё знак? — прошипела свекровь.
— Что нельзя лезть туда, где тебя не просят, — я сама удивлялась своему спокойствию. — Я не мстила вам, Валентина Павловна. Но, может, теперь вы поймёте, что лезть в чужую семью — не просто грубо, а опасно.
— Опасно? Ты мне угрожаешь? — она подступила ко мне.
— Нет, просто констатирую факт. Вы говорили, что на меня органы опеки натравить надо? Вот только сами под проверку попали.
— Ты... — у неё даже слов не нашлось, она беспомощно повернулась к сыну. — Костя, скажи ей!
Муж переводил взгляд с меня на мать, явно не зная, чью сторону принять.
— Мама, — наконец произнёс он, — Марина правда не виновата в том, что к тебе пришли. Но и ты... — он набрал воздуха. — Ты действительно иногда... давишь на неё. На нас. Может, хватит?
— Что? — Валентина Павловна задохнулась от возмущения. — Ты на её сторону становишься? Против родной матери?
— Нет, не против тебя, — он подошёл и положил руки ей на плечи. — Просто... если ты хочешь общаться с внучкой и с нами, может, действительно стоит уважать наши методы воспитания? Не критиковать постоянно?
Свекровь отступила на шаг, будто не узнавая сына.
— Я просто хотела помочь...
— Я знаю, — кивнул Костя. — Но Марина — мать нашей дочери. И я хочу, чтобы вы ладили. Чтобы ты не вмешивалась в то, как мы её растим. Пожалуйста.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Я смотрела на своего мужа, не веря своим ушам. Неужели он наконец-то начал видеть ситуацию?
А Валентина Павловна стояла, переводя неверящий взгляд с сына на меня, и я видела, как в её глазах медленно, но неотвратимо происходит какое-то важное осознание.
Прошёл месяц. Вечер выдался тихим, Леночка спала в своей кроватке, а мы с Костей наконец-то устроились на диване с чашками чая. Редкий момент покоя.
— Мама звонила сегодня, — как бы между прочим сказал муж.
Я напряглась, но старалась не показывать этого.
— И как она?
— Нормально, вроде, — он пожал плечами. — Миша вернулся домой, Наташа приехала за ним, забрала. Видимо, жаловаться не стала, сама понимает, что мать могла и не осилить такого сорванца.
Я кивнула. Костя не знал, но Вера звонила мне на прошлой неделе, рассказала, что социальные службы провели с Валентиной Павловной "воспитательную беседу", и она сильно испугалась. Пыталась даже обвинить Веру, что та и сделала донос, но быстро успокоилась, когда поняла, что никто дальше разбирательство не двигает.
— Мама спрашивала, можно ли ей навестить Леночку, — продолжил Костя. — Говорит, купила ей развивающий коврик.
Я невольно улыбнулась. Коврик! Тот самый, про который Валентина Павловна говорила: "Ерунда какая-то, во дворе на травке и то полезнее поваляться".
— Ты как? Пригласим?
Я задумалась. Последний месяц был самым спокойным за всё время моего материнства. Никто не критиковал, не указывал, не делал замечаний. Дочка стала спокойнее спать, я перестала вздрагивать от звонка в дверь.
— Да, пусть приходит, — решила я. — Только давай договоримся: никаких нравоучений и советов без просьбы. И если она снова начнёт, я смогу сказать ей: «Стоп».
Костя улыбнулся.
— По рукам.
Валентина Павловна пришла в воскресенье. Не с пустыми руками — с огромной коробкой, где лежал разноцветный развивающий коврик. И — что меня удивило до глубины души — с медицинской маской на лице.
— Здравствуйте... — она замялась в дверях. — Я не очень хорошо себя чувствую последние дни. Думала не приходить, но соскучилась...
Я только моргала от удивления. Это точно моя свекровь?
Костя тоже выглядел слегка ошарашенным, но быстрее пришёл в себя:
— Проходи, мам. Чаю?
— Да, если можно.
Мы прошли на кухню, свекровь осторожно присела на краешек стула. Где-то делся весь её гонор, вся безапелляционность. Передо мной сидела немолодая женщина, слегка нервно теребящая салфетку.
— Леночка ещё спит, — сказала я. — Можно ли я посмотрю, что вы ей принесли?
Она кивнула.
Коврик оказался роскошным — с множеством разных текстур, кармашками, кнопочками, шуршащими элементами. Явно недешёвый.
— Спасибо, — искренне сказала я. — Это очень хороший подарок. Как раз то, что нужно в её возрасте.
Валентина Павловна слегка оживилась:
— Я в детском магазине консультировалась. Мне рассказали, как важно тактильное развитие...
Я только кивала, всё ещё не веря в происходящее.
Из детской раздался плач. Я встала, но свекровь жестом остановила меня:
— Помой руки сначала, — и тут же смутилась. — Извини, я не указываю, просто напоминаю...
Я механически вымыла руки и пошла за дочкой. Когда вернулась с ней на руках, Валентина Павловна не бросилась обнимать внучку, как обычно. Она осталась сидеть, выжидающе глядя на меня.
— Хотите подержать? — предложила я.
— Можно?
Я аккуратно передала ей ребёнка. Свекровь приняла внучку с такой осторожностью, будто это была хрустальная ваза.
— Как она выросла, — с нежностью произнесла она.
Мы пили чай, обсуждали погоду, новости, последние серии какого-то сериала. Ни одного замечания, ни одного "а вот в моё время", ни одного "ты неправильно держишь ребёнка".
Когда Валентина Павловна собралась уходить, я проводила её до двери. У порога она вдруг остановилась, будто хотела что-то сказать, но не решалась.
— Марина, — наконец выдавила она, не глядя на меня, — я хотела сказать... Дело не в тебе. Дело во мне. Мне просто трудно смириться, что мой мальчик вырос, что у него своя семья. Что я больше не главная женщина в его жизни.
Я молчала, потрясённая такой откровенностью.
— Я не прошу прощения, — она всё ещё не смотрела мне в глаза. — Просто хочу, чтобы ты знала: я буду стараться... меньше вмешиваться.
На этом она ушла, оставив меня в лёгком оцепенении.
Костя подошёл сзади, обнял за плечи:
— Ты в порядке?
— Да, — я улыбнулась. — Просто не верится.
Он поцеловал меня в висок:
— Знаешь, у мамы был серьёзный разговор с этими соцработниками. Я не знаю, что именно они ей сказали, но, похоже, это её сильно задело.
— Значит, она поняла, каково это — когда в твою жизнь вмешиваются чужие люди и диктуют, как правильно, — задумчиво произнесла я.
— Видимо, да.
Я прильнула к мужу, чувствуя удивительное спокойствие. Я не стала мстить, не опускалась до угроз и манипуляций. Просто впервые в жизни не прогнулась, не промолчала, а чётко обозначила свои границы. И лёд тронулся.
Теперь у Леночки будет бабушка, которая научится уважать нас как родителей. А у меня, возможно, когда-нибудь появится если не союзница, то хотя бы не враг.
И это уже победа.
Подписывайтесь на канал, делитесь своими чувствами в комментариях и поддержите историю 👍
Эти истории понравились больше 1000 человек: