— Ань, ну давай, пора мальчику привыкать оставаться без вас. Шесть лет уже, не маленький! — в который раз завела знакомую пластинку свекровь.
Я улыбнулась через силу, перебирая в руках кофточку сына. С одной стороны, Валентина Павловна права: Димка и вправду слишком прилип ко мне, от меня ни на шаг. Даже в сад ходил со скандалами, цеплялся за подол, слёзы ручьём... В детском саду воспитатели говорили, что надо как-то отвыкать от такой привязанности — мол, с другими детьми он играет с неохотой, всё больше в окно смотрит, маму высматривает.
А с другой — что-то внутри сжималось от мысли оставить его на ночь у бабушки. Какой-то нелепый, почти звериный страх. Думала — надышаться на него не могу, так люблю.
— Анечка, ну чего ты кота за хвост тянешь? — не унималась Валентина Павловна. — Не на край света отправляешь, а к родной бабушке. А вы с Сашей сходите в ресторан, в кино, да хоть просто выспитесь без ночных: «Мам, я пить хочу» или «Мам, мне страшно».
Она хитро подмигнула:
— Может, и о втором внуке задумаетесь, наконец. Сколько можно с одним возиться?
Вот уж точно, бьёт без промаха. Второго ребёнка Валентина Павловна выпрашивала уже года три. Как только Димке три исполнилось, так сразу: «А братика ему когда подарите?»
Саша, мой муж, мялся рядом с ключами от машины в руках.
— Мам, если Аня не хочет, мы не будем настаивать, — попытался он встать на мою сторону, но как-то не очень уверенно.
— Ой, да ладно, — я вдруг решилась, словно перепрыгнула через невидимую преграду. — В конце концов, нам с тобой правда нужен вечер только для нас. Ты неделями на работе пропадаешь.
Свекровь просияла, расправила плечи:
— Правильное решение, Анечка! Мы с Димочкой отлично проведём время. Пирог испечём, мультики посмотрим, сказку перед сном почитаем. Всё будет замечательно!
Я присела перед сыном, заглянула в его серые, как у отца, глаза:
— Димуль, хочешь у бабы Вали переночевать? Папа за тобой завтра утром заедет.
Сын пожал плечами, теребя ручку своего рюкзачка с тигрёнком:
— А можно мишку с собой взять?
— Конечно, родной, — я обняла его, вдыхая запах детского шампуня. — И тигра своего прихвати. И пижаму с космонавтами.
Как я ни храбрилась, а вечер у нас с Сашей получился какой-то скомканный. В ресторане я всё ёрзала на стуле, поглядывая на телефон. Муж только посмеивался:
— Ань, ну перестань. Мама троих детей вырастила, с одним шестилетним пацаном как-нибудь справится. Давай лучше вино закажем?
Вино мне не хотелось. Хотелось позвонить свекрови и убедиться, что всё в порядке.
— Ну что ты дёргаешься, как на иголках? — вздохнул муж. — Тебе самой нужен этот вечер. Когда мы последний раз куда-то выбирались? В прошлой жизни? Ты же как белка в колесе – дом, работа, ребёнок, дом, работа, ребёнок… Отпусти, расслабься.
Я кивнула, но мысли упрямо возвращались к Димке. Как он там? Не испугался? Не плачет? А вдруг уснуть не может? Валентина Павловна, конечно, опытная бабушка, но к нашим ритуалам не привыкла — не знает, что подушку надо три раза взбить, что свет в коридоре обязательно должен гореть, что…
— Алё, Земля вызывает Аню, — Саша щёлкнул пальцами перед моим лицом. — Ты опять в своих мыслях.
— Извини, — я виновато улыбнулась. — Просто волнуюсь. Первый раз всё-таки.
— Да ладно, колись, — хитро прищурился он. — Боишься, что мать его избалует? Конфетами закормит, мультики до ночи разрешит смотреть?
— Да нет, что ты... — я отмахнулась.
Как объяснить это дурацкое предчувствие, которое сидело где-то под ложечкой? Интуиция? Материнский инстинкт? Или просто моя мнительность?
— Ой, да хватит уже! — Саша вдруг повысил голос, и пара за соседним столиком обернулась. — Мать от тебя двух часов наедине с сыном выпросить не может. Она же родная бабушка, а не чужая тётка.
— Я понимаю, Саш, — я примирительно коснулась его руки. — Просто я привыкла всегда быть рядом.
— Вот именно — привыкла. И Димку приучила, что мама всегда под боком. Ему скоро в школу, а он от тебя ни на шаг.
Я прикусила губу. Слова мужа задели, хоть и была в них доля правды. Наверное, я и правда слишком опекаю сына. Надо учиться отпускать...
Утром я подскочила ни свет ни заря. Саша ещё спал, уткнувшись носом в подушку. Я выскользнула из-под одеяла, быстро оделась и поехала к свекрови. Договаривались, что Саша заберёт Димку после обеда, но я не выдержала — хотелось увидеть сына прямо сейчас.
Валентина Павловна, открыв дверь, удивлённо приподняла брови:
— Анечка, ты чего в такую рань? Я думала, Саша после обеда заедет.
— Не спалось, — соврала я. — Как Димка? Всё хорошо?
— Конечно, хорошо, — свекровь посторонилась, пропуская меня в квартиру. — Спит ещё. И плюшевый зверинец его тоже, — она кивнула на дверь гостевой комнаты, где в детстве спал Саша. — Чай будешь?
— Спасибо, нет. Я лучше посмотрю, как он.
Димка спал, обняв мишку. Я присела на край кровати, осторожно убрала прядь со лба. Он тут же открыл глаза, словно и не спал вовсе.
— Мама? — прошептал он. — Ты пришла.
Сын крепко обнял меня за шею, прижался всем телом. Что-то в этом объятии показалось мне странным. Не обычная радость сонного ребёнка, а облегчение, почти отчаяние.
— Конечно, пришла, — я погладила его по спине. — Как ночевалось у бабушки?
Димка промолчал, только сильнее прижался.
— Всё хорошо? — я мягко отстранилась, заглядывая ему в лицо. — Бабушка кормила тебя ужином? Сказку на ночь читала?
Сын кивнул, но взгляд отвёл. Что-то определённо было не так.
— Ты не заболел? — я коснулась его лба. — Горло не болит?
— Нет, — тихо ответил Димка. — Можно домой?
— Конечно, малыш. Сейчас соберёмся и поедем.
Валентина Павловна на кухне колдовала над сырниками. Запах свежего теста и ванили наполнял квартиру.
— Куда это вы собрались? — удивилась она, когда я зашла на кухню. — А завтрак? Я сырники жарю, Димкины любимые.
— Спасибо, мам, — я всегда называла её «мамой», с самой свадьбы. — Но нам надо домой. В следующий раз обязательно останемся на сырники.
Свекровь нахмурилась, поджала губы:
— Думала, мы вместе позавтракаем. Я и стол накрыла на троих...
— В другой раз, правда, — я виновато развела руками. — Димка какой-то странный сегодня, хочу его домой забрать.
Валентина Павловна внимательно посмотрела на меня, словно хотела что-то сказать, но передумала. Молча вытерла руки о фартук:
— Ладно, как знаешь. Передай Саше, что я в воскресенье пирог с вишней испеку, пусть заедет.
Дома Димка первым делом юркнул в свою комнату. Я не стала настаивать на разговорах — пусть успокоится, придёт в себя. Что-то явно случилось, но расспросами и не вытянешь.
К обеду он немного оттаял, вышел на кухню помогать мне лепить пельмени. Мы включили музыку, и я, демонстративно перемазав нос в муке, заставила его наконец улыбнуться.
— Эх, бабушка тебя умыла, причесала, а мама как всегда всё испортила, — подмигнула я.
— Бабушка страшная, — вдруг сказал Димка, и у меня внутри всё оборвалось.
— В каком смысле, малыш?
— Она ночью с дедушкой разговаривала, — сын перестал лепить пельмень и уставился на свои перепачканные в муке пальцы. — Долго-долго. А потом плакала.
Я замерла, не понимая, о чём он говорит. Дедушка? Но отец Саши умер три года назад от инфаркта. Димке тогда и трёх не было, он деда почти не помнит.
— С каким дедушкой, родной?
— С папиным папой, — Димка пожал плечами. — Она с ним говорила, как будто он тут был. А потом плакала и повторяла: «Гриша, не надо, Гриша».
Холодок пробежал у меня по спине. Свёкра действительно звали Григорием.
— Мам, я слышал, — продолжал Димка. — Я проснулся, потому что в туалет хотел. А бабушка в гостиной была, при свечке сидела. И с дедушкой говорила. Только его самого не было видно.
Я сглотнула комок в горле:
— Может быть, тебе приснилось, солнышко?
— Нет, — Димка помотал головой. — Я точно не спал! И потом она к шкафу подошла, достала коробку, а в ней дедушкины часы. И плакала, плакала, всё повторяла: «Гриша, хватит, не надо».
Я не знала, что и думать. Детская фантазия? Или...
— Валентина Павловна, вы дома? Это Аня, — я стояла перед дверью свекрови, нервно переминаясь с ноги на ногу.
Саша остался с Димкой, а я, не в силах избавиться от навязчивых мыслей, поехала к свекрови. Что-то происходит в этом доме. Что-то, о чём раньше никто не говорил.
Дверь открылась, свекровь стояла на пороге — всё такая же подтянутая, с аккуратно уложенными седеющими волосами.
— Анечка? Что-то случилось?
— Можно войти? — я старалась говорить спокойно. — Нам нужно поговорить.
В гостиной всё было как обычно — старый торшер, диван с вязаными подушками, книжные полки. Никаких свечей, никаких следов ночных разговоров.
— Мама, — я решила не ходить вокруг да около. — Дима рассказал, что вы ночью разговаривали... с Григорием Михайловичем.
Свекровь застыла. Её рука, потянувшаяся к чайнику, замерла в воздухе. Несколько секунд она молчала, а потом медленно повернулась ко мне. Губы её дрожали.
— А ты думаешь, он ушёл? — тихо спросила она, и по моей спине пробежал холодок.
— Что вы имеете в виду?
Свекровь опустилась в кресло, сложила руки на коленях. И вдруг улыбнулась — странной, отсутствующей улыбкой:
— Он здесь, Анечка. Он никуда не уходил. Иногда мы разговариваем... Он не хотел, чтобы мальчик это видел. Расстроился очень.
— Валентина Павловна, — я осторожно подбирала слова, — вы понимаете, что... что Григория Михайловича нет с нами уже три года?
Она усмехнулась:
— Конечно, понимаю. Документы на похороны я подписывала, в крематории была. Только вот уйти — не значит исчезнуть, Анечка.
Озноб пробежал по моему телу. Свекровь говорила так обыденно, словно речь шла о госте, задержавшемся допоздна, а не о... Я не могла даже мысленно произнести это слово.
— Он всегда приходит по субботам, — продолжала она, не замечая моего состояния. — Садится в своё кресло, и мы разговариваем. Обо всём. О Саше, о тебе, о Димочке. Он очень рад, что внук растёт таким смышлёным. Вчера он так обрадовался, что мальчик ночует у нас...
Я почувствовала, как к горлу подступает паника. Это какой-то бред! Или... Или свекровь сходит с ума?
— А вы его... видите? — мой голос дрогнул.
— Конечно, — Валентина Павловна пожала плечами. — Как тебя сейчас. Только он становится всё прозрачнее. В первый год после смерти был почти как живой, а теперь... — она вздохнула. — Иногда мне кажется, что скоро он совсем растворится.
Я резко встала:
— Извините, мне нужно идти.
— Не говори Саше, — вдруг попросила свекровь. — Он не поймёт. Решит, что я сумасшедшая. Гриша тоже боится, что сына это напугает.
Я почти выбежала из квартиры, спотыкаясь на лестнице. В голове стучало: «Она сошла с ума. Определённо сошла с ума. Это горе, депрессия, старость...»
— Бред какой-то, — Саша потёр переносицу, когда я, запинаясь, пересказала ему разговор с его матерью. — Мама всегда была немного... эксцентричной, но чтобы такое...
— Может, ей нужна помощь? — я нервно перебирала пальцами край скатерти. — Психологическая или...
— Не знаю, — муж вздохнул. — Ты же понимаешь, что это просто галлюцинации? Или она специально всё это придумывает, чтобы привлечь внимание? А Димка просто услышал, как она говорит сама с собой.
— Но она так убеждена! И Димка перепугался до смерти.
Саша нахмурился:
— Ань, перестань. Не нагнетай. Может, маме и правда стоит показаться врачу, но это же не причина для паники. Ну а что до Димки — ты сама говорила, какой он впечатлительный. Услышал, как бабушка бормочет в темноте, вот и напридумывал.
— Но он называл твоего отца по имени — Гриша. Откуда ему знать, как звали дедушку? Мы всегда говорили просто «дедушка».
Саша задумался:
— Не знаю. Может, от мамы услышал.
Я покачала головой:
— В любом случае, я не хочу больше оставлять его у твоей мамы. По крайней мере, пока мы во всём не разберёмся.
— Как скажешь, — муж пожал плечами, но я видела, что он расстроен. — Только давай без лишних объяснений. Не хочу её обижать.
Прошло две недели. Мы навещали Валентину Павловну, но на ночь Димку не оставляли. Свекровь не спрашивала почему, только смотрела понимающе, словно читала мои мысли.
Однажды, укладывая сына спать, я заметила, что он уставился в угол комнаты.
— Что ты там увидел, малыш? — спросила я.
— Дедушка пришёл, — просто ответил Димка. — Он сказал, что любит нас. И папу тоже.
У меня перехватило дыхание:
— Какой дедушка, Дим?
— Папин папа, — сын зевнул, словно говорил о самых обычных вещах. — Он не страшный, мам. Он добрый. И очень похож на папу, только старенький. Он извиняется, что напугал нас. Говорит, что скоро уйдёт насовсем, но хотел попрощаться.
Я замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Он здесь? Сейчас?
Димка кивнул, указывая на пустой угол:
— Вон там стоит. Улыбается.
В комнате было тихо. Только ветер шевелил занавеску на окне, да тикали часы на стене — точно такие же, какие стояли в гостиной у свекрови. Часы, которые когда-то принадлежали Григорию Михайловичу.
Я не видела никого. Но почему-то была абсолютно уверена — мы в комнате не одни.
— Спокойной ночи, — сказала я дрогнувшим голосом. И, помедлив, добавила: — Вам обоим.