Исканян Жорж
Август. Самый разгар жаркого и душного, из за высокой влажности, Хабаровского дня. Идет посадка пассажиров в самолет по двум трапам. Настроение у меня и моей бригады приподнятое, ведь мы летим домой! Поэтому и улыбки у девчонок искренние, а не вымученные, и это сразу передается пассажирам.
Вообще то, от того, как начинается рейс, зависит весь полет. Если с посадки в самолет все пройдет гладко, то 90 процентов, нервотрепки не будет, но если, уже с самого начала, все начинает идти наперекосяк, жди неприятностей, причем они могут тебя поджидать в самом неожиданном месте. Вспомнился такой эпизод.
В Службе бортпроводников была одна традиция, все друг друга называли "мальчиками" и "девочками", независимо от возраста. Забавно было слышать, как бригадир бригады Славки Монеткина, Харлашкина Нина, говорила новому командиру, который с немым вопросом смотрел на проходившего мимо него Славку:
- А это наш мальчик, пятый номер...
Пришли мы с моей бригадой на самолет, готовиться к вылету в Хабаровск. Дело было зимой. Пятого номера с нами не было, по причине болезни, и его должны были прислать из резерва. Заходим, бросаем сумки. В самолете холодно, зима. Женщины из бытового цеха заканчивают одевание подголовников на каждое кресло пассажира, раскладывают по туалетам ласьоны, одеколон, туалетную бумагу, мыло... Техники снуют туда сюда. Работа кипит!
Мои морковки раскладывая пледы и гигиенические пакеты, обратили внимание на деда в потертом и замызганном летном пальто, кемарившего на последнем ряду первого салона. Среди техников наземной службы пожилых и глубокопожилых ветеранов Аэрофлота было немало - опыт ценился, поэтому на дедулю никто, особо, не обратил внимания. Но время шло и вот вот, уже, должны были пассажиров привезти, а дедок все сидел и смотрел в иллюминатор остекленевшими глазами, ни на что не реагируя. Со стороны могло показаться, что он дал дуба и скорее из за этого ( ЧП на самолетах и так хватало, я о них рассказывал) Тамара, бригадир, резко остановившись, спросила:
- Дедушка! А вы почему не выходите? Сейчас пассажиров привезут. Может вам плохо?
Дедушка медленно повернул к ней свое лицо, помолчал, будто вспоминая, что это с ним и где он и, вдруг, вспомнив, обрадовался и бодро прошамкал своим беззубым ртом:
- Я не дедушка! Я ваш мальчик, Женя Жвакин...
Томарка побледнела и растерянно посмотрела на меня, очевидно надеясь на поддержку:
- Наша Служба контракт с домом престарелых уже заключила? Я с ним не полечу, лучше удавиться! Пассажиры, если узнают, что это проводник, билеты побегут сдавать.
Я ее успокоил:
- У нас рейс короткий, до Новосибирска, 4 часа туда и 4 часа обратно, потерпи, в крайнем случае закрою его в багажном отделении, скинув ему пару пледов, чтобы не замерз.
Это был Жвакин! Ветеран! О нем в Аэрофлоте многие слышали, но никто его не видел, примерно так же, как сумчатого волка в Австралии. Про него мой дружок, Славка Монеткин, говорил, что Женя Жвакин, это первый бортпроводник России, начинавший летать на "Илье Муромце" в 1915 году и разогревавший кур для экипажа паяльной лампой. Славка был большой юморист.
А Женя отработал вполне нормально. Достав из кармана пальто вставные челюсти и установив их, куда надо, он выглядел вполне достойно. Лет на шестесят пять.
Пассажиры, вылетающие из Хабаровска, всегда спокойные и послушные, не привередливые и добродушные, хотя многие из них летят транзитом из Благовещенска и из Комсомольска на Амуре. Но это неважно. Главное, что рейс будет без нервотрепки!
Другое дело, если пассажиры из Владивостока! Земля и небо! Люди оттуда, почему то резко отличаются от своих ближайших собратьев. Они капризны, раздражительны, часто с претензиями, то на сервис, то на качество питания, то на неудобные кресла и т. д. Очевидно, они такие, потому что о себе очень высокого мнения и считают свой город столицей Дальнего Востока. Гордыня так и прет из них во все стороны. Я не говорю про всех, но тем не менее.
Я часто бывал во Владике (когда случались прямые рейсы, без посадки в Хабаровске) и скажу вам честно, город мне очень понравился! Своей архитектурой, местоположением, какой то особой атмосферой. В нем чувствовалась какая то непередаваемая романтичность и уют. Сразу чувствовалось, что ты находишься не в захолустном (в то время) Приморском крае, а, в своего рода, Одессе Дальнего Востока, и я понимаю, почему местные жители так гордятся тем, что они из этого города, но почему у них такой скверный характер, не понимаю!
Удивительным было еще одно явление, непонятное для нас.
Владивосток, настоящий, полноценный курортный город, с ласковым, теплым и чистым морем, отличным мягким климатом. Живи и радуйся! Работай и отдыхай. Ан нет!
С наступлением лета местное население дружно снималось с якоря и плотными рядами начинало перемещаться в Крым, на Кавказ и в Прибалтику. Ну в Палангу, я еще мог понять, но в Анапу или Ялту - загадка для ума!
Ведь туда народу съезжалось со всего Советского союза, тьма!
Я раза два ездил с женой и с ребенком в Крым. Сначала в Гурзуф, после которого жутко завидовал Робинзону Крузо. Уверен, если бы его привезли в Крым в то время, он бы через два дня умолял вернуть его обратно, на остров.
Другой раз, по рекомендации Мишки Радишвили, в Мисхор. После этого отдыха я мог смело покорить Эверест, потому как через 20 дней ежедневных спусков и подъемов к морю и обратно, с ребенком на плечах, по нескончаемым крутым ступенькам, я запросто, одним махом, взобрался бы на любой пятитысячник.
Когда мы вернулись в Москву, Мишка, гад, скрывался от меня месяца два, т. к. Чувствовал, что наша встреча станет для него последней. Потом, через Монеткина, предложил накрыть мировую "поляну", а когда накрыл, долго оправдывался, смущенно улыбаясь и скосив один глаз, что о крутом и бесконечном спуске он знать не знал, т. к. к морю, за две недели своего отпуска, он так ни разу и не спустился, а занимался исключительно дегустацией местных вин и хозяйской дочки.
И познав все прелести "дикого" отдыха, я задавался вопросом: А стоило ли лететь с Дальнего Востока черт знает куда, с пересадками, а нередко и с задержками рейсов, во все эти места, чтобы, потом, по прошествию лета, гордо говорить всем о том, что ты, со своей семьей, отдыхал в Крыму?
Очевидно, у нас такой неугомонный народ, который каждый раз, возвращаясь с "приятного" отдыха, клянется всеми клятвами, что ноги его больше не будет в этом долбанном Крыму! Но проходит год и все повторяется снова...
Я встречал пассажиров, вместе с Галкой, у второй двери, наслаждаясь утренним ветерком, залетавшим к нам, благодаря приоткрытой противоположной двери.
Каждый входящий пассажир останавливался на трапе, у входа в самолет, показывал свой билет и спрашивал, как пройти к его месту. Мы привычно, как можно вежливее, объясняли каждому, куда следовало идти, в первый или второй салон. Поднялась и остановилась бабуля, лет семидесяти с черной хозяйственной, широкооткрытой сумкой. В ней лежал большой сверток, завернутый в бумагу, очевидно запас продуктов в дорогу и торчало горлышко полной бутылки лимонада "Крюшон". Бабуля протянула свой билет Галке и когда уже собралась проходить во второй салон, раздался оглушительно громкий хлопок, похожий на звук вылетающей пробки шампанского и не успел я понять, что, где и откуда, как и мощная струя тёмно-красной жидкости, словно из пожарного браднспойта, ударила мне в лицо, а по мере уменьшения давления в бутылке, окатила мой форменный пиджак, рубашку и брюки. Газ и вода закончились одновременно, оставив на дне бутылки грамм пятьдесят. Перепуганная до смерти бабуля, глядя на меня широко раскрытыми глазами, прошептала:
- Простите, Христа ради!
Рядом хохотала сквозь слезы, свидетельница моего позора, Галка, а столпившиеся, стоявшие на трапе пассажиры, видевшие это необычное извержение из бутылки, смущенно улыбались, еще не решив для себя, сочувствовать мне или веселиться вместе с проводницей. Я молча достал из бабкиной сумки пустую посуду и поставив ее на кухонный стол спросил:
- Еще снаряды имеются?
Бабуля кивнула и достала из сумки вторую бутылку "Крюшона". Осторожно, словно неразорвавшийся фугас, я потихоньку, горлышком вверх, плавно перенес ее к кухонному холодильнику, в котором и спрятал. И что интересно, пассажиры реагировали так же, словно у меня в руках был снаряд, они отпрянули назад, прижавшись друг к другу, когда я проходил мимо, и со страхом наблюдали за моими движениями. Даже Галка перестала ржать. Потом она сказала, что всему виной было выражение моего лица, складывалось реальное впечатление, что у меня в руках находилась сама смерть.
После того, как бутылка газировки была благополучно изолирована, все присутствующие пассажиры оживились и повеселели. Когда все расселись по местам и закрылись входные двери, у меня, наконец, появилась возможность заняться собой. Девчонки хохотали, глядя на меня, т. к. мой внешний вид был весьма трагикомичен. Костюм на жаре быстро высох, а от сладкого "Капюшона" превратился в какое то странное, словно сделанное из папье маше, изделие. Брюки приняли форму двух неровных труб, по которым можно было постучать ложкой и они откликались глухим, деревянным звуком. Морковки мои, при этом, буквально валились на пол от смеха. Рукава пиджака, когда я пытался согнуть руку, в локте, начинали хрустеть и поскрипывать. Девчонки, со слезами на щеках, махали мне руками, чтобы я не шевелился и не издевался над ними. А мне было не до смеха.
На протяжении всего рейса я пытался смыть минералкой остатки лимонада со своей одежды. В самолете, из за сухости воздуха на высоте, мокрое белье очень быстро сохнет, поэтому я не жалел воды при полоскании брюк и пиджака. Но проходил час и мой костюм опять превращался в какой то скафандр. Более менее отстиралась только рубашка.
Домой, после рейса, мне пришлось, к большому стыду и смущению, ехать в затвердевшей одежде и хотя она потрескивающие звуки уже не издавала, видок у меня был, как у клоуна.
Бабушке, наверное, еще долго потом икалось от моих воспоминаний о ней. Но я на нее зла не держал, и она тут не виновата. Виноваты некачественные пробки на бутылках.
Это еще ей повезло, что на моем месте не оказался какой нибудь депутат (а их возили часто), а то бы бабуля всю оставшуюся жизнь икала где нибудь, на Колыме.
Предыдущая часть:
Продолжение: