— Ты хоть понимаешь, что ты натворил, Андрей?! — мой голос дрожал, срываясь на крик, пока я мерила шагами гостиную, сжимая в руках телефон.
На экране — фото: он, обнимающий какую-то размалёванную девицу в обтягивающем платье. Время на снимке — два дня назад. Я тогда ещё лежала в роддоме, кормила нашего Марка, а он… он вот так!
Андрей сидел на диване, сутулый, с опущенной головой, нервно сжимая край своей рубашки. Его молчание было густым, как смола, и я чувствовала, как оно липнет ко мне, душит.
— Ну, скажи что-нибудь! — я швырнула телефон на стол, экран блеснул, отражая свет лампы. — Или ты думаешь, что я дура и ничего не узнаю?
Он поднял глаза — мутные, виноватые, но в них мелькнула искра раздражения.
— Яна, не ори, Марк спит, — буркнул он, потирая виски. — Давай спокойно поговорим.
— Спокойно?! — я шагнула к нему, чувствуя, как пол под ногами дрожит от моего гнева. — Пока я рожала твоего сына, ты шлялся с этой… с этой Софой! Ты хоть понимаешь, как мне было больно, как я ждала, что ты придешь, поддержишь?! А ты… ты с ней развлекался!
Андрей резко встал, его лицо покраснело, кулаки сжались.
— Да не было ничего такого! — рявкнул он. — Просто выпили с друзьями, она там была, и всё! Ты сама себе накручиваешь!
— Накручиваю?! — я схватила телефон и ткнула пальцем в экран. — Это что, мне привиделось? Ты обнимаешь её, как свою жену, а я тут с ребёнком на руках, сижу и думаю, где мой муж!
Дверь в гостиную скрипнула, и в проёме появилась Инга Викторовна, моя свекровь. Её седые волосы были собраны в аккуратный пучок, а губы поджаты в тонкую линию. Она всегда выглядела так, будто только что вышла из салона красоты, даже дома. Но сейчас в её глазах было что-то новое — тревога, смешанная с презрением.
— Что за базар у вас тут? — голос её был низким, с хрипотцой, как у старой актрисы. — Яна, сядь, не ори, ребёнка разбудишь. А ты, Андрей, — она повернулась к сыну, — объясни, что за Софа такая, и почему твоя жена в слезах?
Андрей бросил на неё взгляд, полный злости, но тут же отвёл глаза.
— Мам, не лезь, — процедил он. — Это наше дело.
— Наше дело?! — я чуть не задохнулась от возмущения. — Это было наше дело, пока ты не сделал его общественным достоянием! Кто она, Андрей? Отвечай!
Он выдохнул, будто сдаваясь, и плюхнулся обратно на диван.
— Да подруга она, из универа, — голос его стал тише, но я слышала, как он дрожит. — Встретились случайно, выпили, поболтали. Ничего не было, Яна, клянусь!
— Клянусь, клянусь… — передразнила я, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — А почему тогда ты мне ничего не сказал? Почему я узнаю об этом от Ленки, которая видела вас в этом баре?!
Инга Викторовна подошла ближе, её шаги были тяжёлыми, как приговор. Она посмотрела на сына сверху вниз, скрестив руки на груди.
— Андрей, ты совсем совесть потерял? — сказала она тихо, но каждое слово било, как молоток. — Жена в роддоме, а ты с какими-то девками шатаешься. Я тебя не так воспитывала.
— Ой, мам, хватит! — он вскочил снова, теперь уже крича. — Я не святой, ясно?! Я устал, я был на нервах, пока Яна рожала, я просто хотел отвлечься!
— Отвлечься?! — я сорвалась, голос мой хрипел от слёз. — А я, значит, должна была лежать там одна, с болью и страхом, чтобы ты, бедный, отдохнул с этой Софой?!
Я смотрела на Андрея, а он на меня, и в его глазах я видела не только вину, но и что-то ещё… страх? Стыд? Или просто усталость от всего этого?
***
Мы с Андреем поженились пять лет назад. Я тогда была влюблена до дрожи — он высокий, с широкими плечами, с этими тёмными глазами, в которых можно утонуть. Работал инженером на заводе, всегда шутил, что его руки — его богатство. А я… я была простой девчонкой из спального района, с мечтами о большой семье и уютном доме. У меня были свои страхи — боязнь одиночества, привычка всё контролировать, проверять. Может, поэтому я так цеплялась за него.
Он был не идеален, конечно. Любил выпить с друзьями, мог пропасть на выходные, но всегда возвращался с цветами и виноватой улыбкой. Я прощала. Думала, что так и надо — терпеть, строить семью. А потом появился Марк. Беременность была тяжёлой, я лежала на сохранении, а он… он обещал, что будет рядом. И был — пока я не оказалась в роддоме.
Софа — это имя я услышала впервые от Ленки, моей подруги. Она позвонила мне через день после родов:
"Яна, я видела Андрея в баре с какой-то девицей. Обнимались, ржали, как будто у него нет ни жены, ни ребёнка".
Я сначала не поверила. А потом пришло фото. И мир рухнул.
Инга Викторовна всегда была за меня. Она сама пережила развод, когда Андрей был маленьким, и ненавидела измены. Её муж, отец Андрея, ушёл к другой, оставив её с ребёнком и кучей долгов. Она выкарабкалась, стала жёсткой, но справедливой. И сейчас я видела, как она смотрит на сына — с болью и разочарованием.
— Яна, я не хотел тебя обидеть, — Андрей шагнул ко мне, но я отшатнулась. Его голос стал мягче, почти умоляющим. — Я правда не думал, что это так выйдет.
— Не думал?! — я смахнула слёзы с лица, чувствуя, какие они горячие, как кипяток. — А я думала о тебе каждую минуту там, в роддоме! Как ты приедешь, как возьмёшь Марка на руки… А ты с ней пил и лапал её!
— Да не лапал я никого! — он снова сорвался на крик, но тут же осёкся, увидев, как Инга Викторовна качает головой.
— Андрей, хватит врать, — сказала она, и голос её был холодным, как лёд. — Я видела такие фото сто раз. Ты не просто "выпил с друзьями". Ты позоришь нас всех.
Он сжал челюсти, лицо его стало каменным. А потом вдруг выпалил:
— Да, ладно, был поцелуй, и что?! Я был пьян, я не соображал, что делаю! Это ничего не значит!
У меня внутри всё оборвалось. Поцелуй. Это слово ударило, как нож в грудь. Я смотрела на него и не могла вдохнуть. А потом ноги сами понесли меня к двери.
— Яна, стой! — он кинулся за мной, схватил за руку, но я вырвалась.
— Не трогай меня! — закричала я, чувствуя, как голос срывается в визг. — Ты предал меня, предал Марка, предал всё, что у нас было!
Инга Викторовна подошла ко мне, положила руку на плечо. Её пальцы дрожали, но голос был твёрдым:
— Яна, иди к Марку. А с ним я разберусь.
Я кивнула, глотая слёзы, и пошла в детскую. Там, в кроватке, спал мой сын — маленький, беззащитный, с крохотными кулачками у лица. Я смотрела на него и думала: "Как я могла так ошибиться в человеке?"
А за стеной слышались голоса — низкий, гневный тон Инги Викторовны и резкие выкрики Андрея. Я закрыла дверь, прижалась лбом к холодной стене и прошептала:
— Я справлюсь. Ради Марка я справлюсь.
Андрей потом ушёл. Не домой, а куда-то "подумать". Инга Викторовна осталась со мной, варила чай, рассказывала, как сама пережила предательство. И я поняла: я не одна. У меня есть сын, есть сила, есть шанс начать заново. А он… он пусть живёт с этой Софой, если она ему так нужна.
Я стояла у кроватки Марка, глядя на его спокойное личико, и чувствовала, как внутри что-то щёлкает, как будто сломанный замок наконец открылся.
Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки, а в груди росла новая, незнакомая сила. Я больше не могла ждать, что Андрей одумается. Не могла терпеть его ложь, его запах чужого парфюма, его пустые "прости". Хватит.
— Мы уходим, — сказала я тихо, сама себе, и голос мой прозвучал неожиданно твёрдо.
Инга Викторовна вошла в детскую, держа в руках дымящуюся кружку чая. Её брови поднялись, когда она услышала мои слова.
— Куда уходим, Яна? — спросила она, ставя кружку на комод. В её тоне не было осуждения, только любопытство и лёгкая тревога.
— К маме, — ответила я, не глядя на неё, и начала собирать вещи Марка. Пелёнки, бутылочки, крохотные штанишки — всё это летело в сумку с какой-то яростной поспешностью. — Я не останусь здесь ни минуты. Пусть он возвращается, пусть живёт как хочет, но не с нами.
Свекровь молчала, наблюдая за мной. Её взгляд был тяжёлым, но в нём мелькала искра понимания. Она подошла ближе, положила руку мне на плечо — тёплую, чуть дрожащую.
— Ты уверена? — спросила она тихо. — Это не шутки, Яна. Одна с ребёнком… Это тяжело.
Я остановилась, сжала в руках мягкий плед Марка и повернулась к ней. Глаза её, выцветшие от времени, смотрели прямо в мои, и я видела в них не только мать Андрея, но и женщину, которая сама прошла через ад.
— Я знаю, что тяжело, — сказала я, и голос мой дрогнул, но не сломался. — Но остаться здесь — это как жить в клетке с открытой дверью и притворяться, что всё в порядке. Я не хочу, чтобы Марк рос в доме, где его отец меня не уважает.
Инга Викторовна кивнула, медленно, словно соглашаясь с чем-то внутри себя. Потом вдруг шагнула к шкафу, вытащила оттуда старую сумку — потёртую, с облупившейся кожей — и начала складывать туда мои вещи.
— Тогда бери, что нужно, и езжай, — сказала она, не глядя на меня. — Я с Марком посижу, пока ты собираешься. И… Яна, если что — звони. Я не брошу тебя.
Я замерла, глядя на неё. Эта женщина, которая всегда казалась мне строгой и непреклонной, сейчас выглядела почти нежной. Слёзы снова подступили к горлу, но я проглотила их. Не время.
— Спасибо, — прошептала я, и мы продолжили сборы в тишине, нарушаемой только шорохом одежды да редким посапыванием Марка.
Через час я уже стояла на пороге квартиры с сумкой через плечо и коляской, где спал мой сын. Инга Викторовна вышла проводить нас.
— Яна, береги себя и малыша, — сказала она, сжимая мою руку.
Я кивнула, чувствуя, как её слова оседают где-то глубоко внутри, как якорь в бурном море. А потом развернулась и пошла к лифту, толкая коляску перед собой. Двери квартиры за спиной хлопнули, и этот звук — резкий, как выстрел — будто отрезал меня от прошлой жизни.
На улице было холодно, мартовский ветер кусал щёки, но я шла быстро, не оглядываясь. В голове крутилась только одна мысль: "К маме. К маме". Она жила в старом доме на окраине города, в маленькой двушке, где пахло пирогами и мятой. Там было тесно, но тепло.
Когда я позвонила в домофон, мамин голос — хриплый, удивлённый — ответил почти сразу:
— Яна? Ты что, ночью с ребёнком?!
— Мам, открой, — сказала я, и в горле запершило. — Я ушла от Андрея.
Дверь загудела, и я вошла в подъезд, чувствуя, как запах сырости и старой краски обволакивает меня, как старое одеяло. Мама ждала на пороге, в халате, с растрёпанными седыми волосами. Увидев меня, она ахнула, прижала ладонь ко рту.
— Господи, Яна, что случилось?! — голос её сорвался, и она бросилась ко мне, обнимая так крепко, что я чуть не выронила сумку.
— Он… он с другой был, пока я в роддоме лежала, — выдохнула я, и слёзы, которые я так долго держала, наконец хлынули. — Я не могу больше, мам…
Она отстранилась, посмотрела на меня своими большими, выцветшими глазами, а потом перевела взгляд на Марка, который зашевелился в коляске.
— Ах ты, гад такой! — вырвалось у неё, и голос её задрожал от гнева. — Да как он посмел?! Заходи, доченька, сейчас чайник поставлю, всё расскажешь.
Я вошла в квартиру, и знакомый скрип половиц под ногами вдруг показался мне самым родным звуком на свете. Мама забегала по кухне, гремя посудой, а я опустилась на диван, прижимая к себе Марка. Он проснулся, смотрел на меня своими огромными глазами, и я улыбнулась ему сквозь слёзы.
— Мы дома, малыш, — прошептала я. — Теперь всё будет по-нашему.
Андрей позвонил на следующий день.
Я видела его имя на экране телефона и чувствовала, как пальцы сами сжимаются в кулак. Не взяла трубку. Пусть говорит с пустотой, как я говорила с его ложью. Мама сидела рядом, чистила картошку, и время от времени бросала на меня тревожные взгляды.
— Может, поговоришь с ним? — спросила она наконец, отложив нож. — Вдруг объяснится?
— Нет, мам, — я покачала головой, глядя в окно, где ветер гнал по двору жёлтые листья. — Он уже всё объяснил. Поцелуй. Случайно. Пьяный. Я устала от его "случайностей".
Она вздохнула, но спорить не стала. А я вдруг поняла, что впервые за долгое время дышу свободно. Марк гукал на коврике, мама что-то напевала себе под нос, и в этом шуме, таком простом и живом, я чувствовала, как раны внутри начинают затягиваться. Не сразу, не быстро, но они заживут. Я знала это.
Прошла неделя с тех пор, как я ушла.
Дни тянулись медленно, как старый фильм на заезженной плёнке, но я привыкала к новому ритму. Марк стал больше улыбаться, мама учила меня готовить её фирменный борщ, и я даже начала думать, что смогу жить так — тихо, без надрыва. Но в глубине души я знала: Андрей не сдастся так просто.
Он пришёл в субботу утром. Я услышала звонок в дверь, резкий, настойчивый, и сердце ёкнуло, как будто предчувствовало бурю. Мама была на рынке, мы с Марком остались одни.
Я открыла дверь, держа сына на руках, и вот он — стоит на пороге, в мятой куртке, с тёмными кругами под глазами. В руках — букет ромашек, моих любимых. Когда-то я бы растаяла от этого жеста, но сейчас цветы казались мне просто красивой ширмой для его вины.
— Яна… — голос его был хриплым, будто он не спал ночь. — Можно войти?
Я отступила, не говоря ни слова, и он прошёл в прихожую, неловко топчась на месте. Марк заворочался у меня на руках, и Андрей шагнул ближе, протянув руку к сыну. Я инстинктивно прижала ребёнка к себе, и он замер, опустив ладонь.
— Яна, я дурак, — начал он, глядя в пол. — Я всё испортил, я знаю. Эта Софа… это была ошибка, пьяная глупость. Я не хотел тебя ранить, клянусь.
— Клянусь, — повторила я тихо, с горечью, и он вздрогнул, подняв на меня глаза. В них было столько боли, что я почти поверила. Почти.
— Я не сплю, не ем, — продолжал он, шагая по маленькой прихожей, как зверь в клетке. — Я всё время думаю о тебе, о Марке. Я не могу без вас, Яна. Прости меня, пожалуйста. Дай мне шанс всё исправить.
Я молчала, глядя на него. Он выглядел жалко — растрёпанные волосы, небритый подбородок, дрожащие руки. Но за этим жалким видом я видела того Андрея, который обнимал другую, пока я лежала в роддоме с капельницей в руке. И всё же… Марк. Мой маленький Марк, который тянул ручки к отцу, не понимая, что между нами творилось.
— Ты предал меня, Андрей, — сказала я наконец, и голос мой был холодным, как мартовский ветер за окном. — Ты даже не представляешь, как это больно — лежать там, рожать твоего сына, и узнать, что ты с кем-то целуешься в баре.
Он рухнул на колени — прямо на потёртый коврик в прихожей — и схватил мою руку. Ромашки упали на пол, лепестки рассыпались, как осколки чего-то давно разбитого.
— Яна, я на всё готов, — голос его сорвался в хрип. — Я брошу пить, буду дома каждый вечер, буду Марку лучшим отцом. Только не гони меня. Не лишай меня семьи.
Я смотрела на него сверху вниз, и внутри меня боролись два чувства — гнев, острый, как нож, и жалость, мягкая, как эти дурацкие ромашки. А потом я посмотрела на Марка. Он гукал, улыбался, и я вдруг подумала:
"А что, если он вырастет без отца? Что, если я лишу его этого только из-за своей гордости?"
— Встань, — сказала я тихо, и он поднялся, не отпуская моей руки. — Я не прощу тебя, Андрей. Не так, как раньше. Но ради Марка… ради него я дам тебе шанс. Один. Последний.
Его лицо озарилось надеждой, глаза заблестели, и он шагнул ко мне, пытаясь обнять. Я отстранилась, покачав головой.
— Не надо, — сказала я твёрдо. — Это не значит, что всё как раньше. Ты будешь доказывать каждый день, что достоин нас. И если хоть раз оступишься — всё, Андрей. Я уйду, и ты нас больше не увидишь.
Он кивнул, быстро, как ребёнок, которому дали конфету вместо наказания.
— Я докажу, Яна. Клянусь, докажу, — сказал он, и в голосе его была такая искренность, что я почти поверила. Но только почти.
Мы вернулись в нашу квартиру через пару дней. Мама ворчала, что я слишком мягкая, что он не изменится, но я видела, как она украдкой гладит Марка по голове и шепчет ему что-то ласковое.
Инга Викторовна встретила нас молча, с поджатыми губами, но в глазах её мелькнула тень облегчения. Она не сказала ни слова против, только обняла меня на прощание и шепнула: "Держи его в узде, Яна".
Андрей старался. Приходил домой вовремя, возился с Марком, даже начал готовить ужин — неумело, но с таким рвением, что я невольно улыбалась, глядя, как он режет картошку кривыми кусками.
Ночами я лежала рядом с ним и чувствовала, как между нами — пропасть. Невидимая, но глубокая. Я простила его ради сына, но не ради себя. Любовь, которая когда-то горела во мне ярким огнём, теперь тлела, как угли под пеплом. Может, со временем она разгорится снова. А может, останется только дым.
Я смотрела на Марка, спящего в кроватке, и думала: "Ради тебя, мой мальчик, я попробую". И в этом была моя новая сила — не в прощении Андрея, а в выборе жить для сына.
Андрей мог стать частью этой жизни, если докажет, что достоин. Но я больше не была той Яной, что ждала его у роддома. Я стала другой — той, что знает себе цену и никогда не позволит разбить своё сердце дважды.
Яна выбрала семью, но не мужа. А Андрей… он получил шанс, тонкий, как нитка, которую легко порвать. И только время покажет, сумеет ли он удержать её в своих руках.