— Тоня, ты где? — кричу я, бросая ключи на тумбочку в прихожей. Тишина в ответ, только гул холодильника с кухни доносится. Часы на стене показывают пять вечера. Рановато я сегодня — шеф отпустил пораньше, сказал, что устал смотреть на мою кислую рожу. Ну, думаю, сюрприз жене устрою, цветы по дороге прихватил, ромашки её любимые. А дома — пустота.
Сапоги сбрасываю, куртку вешаю, и тут слышу… смех? Лёгкий, звонкий, из спальни. Сердце колотит — не пойму, то ли от радости, что Тоня дома, то ли от какого-то смутного предчувствия. Шагаю по коридору, дверь приоткрыта, и голос… мужской. Чужой.
— Да ладно тебе, Тонь, он до ночи на своей стройке торчит, расслабься! — басит кто-то, и смех её, мой родной, Тонин, вплетается в этот чужой голос, как нитка в чужую ткань.
Я толкаю дверь. Резко. Она хлопает о стену, и вот они — Тоня, моя Тоня, в нашей спальне, в нашей постели, с каким-то мужиком. Он — широкоплечий, с густой шевелюрой, небрежно раскинулся на подушках, будто тут его царство. Она — в халате, волосы растрёпаны, щёки горят, глаза блестят. И этот взгляд… виноватый, но не до конца. Будто прикидывает, как выкрутиться.
— Степан?! — Тоня вскакивает, халат чуть распахивается, и я вижу кружевное бельё, которое сам ей на годовщину дарил. — Ты… ты что так рано?
— А ты что, Тоня, в постели с этим хмырём делаешь?! — голос у меня срывается, кулаки сами сжимаются. Цветы падают на пол, ромашки рассыпаются по паркету, как осколки моего дурацкого счастья.
Мужик — Артур, как потом выяснится — лениво приподнимается на локте, смотрит на меня с ухмылкой. Щетина у него трёхдневная, глаза наглые, будто я тут лишний, а не он.
— О, хозяин пожаловал, — тянет он, потягиваясь, как кот на солнце. — Ты это, мужик, не кипятись. Мы просто… беседуем.
— Беседуем?! — я шагаю к кровати, и Тоня бросается наперерез, хватает меня за руку.
— Стёпа, подожди, я всё объясню! Это не то, что ты думаешь!
— А что я думаю, Тоня? Что ты с этим… Артуром тут ромашки нюхаешь? Или чай пьёте? На моей подушке?! — я вырываюсь, и она отступает, прижимая ладони к груди, как будто это её сейчас ударили.
— Да ты послушай её, Степан, — Артур встаёт, высокий, зараза, на голову меня выше. — Мы с Тоней старые друзья, просто встретились, поболтать решили…
— В спальне моей жены поболтать?! — я уже ору, и голос дрожит, как струна лопнувшая. — Ты кто вообще такой, чтобы в мой дом лезть?
Тоня вдруг меняется в лице — от растерянности к злости. Глаза сужаются, губы поджимаются.
— А ты, Степан, вечно на работе! Где тебя носит? Я тут одна, как дура, жду, пока ты со своими кирпичами возишься! Артур хоть внимание уделяет, а ты… ты только про свои стройки и думаешь!
Слова её — как пощёчина. Я стою, воздух ловлю ртом, а она продолжает, уже не сдерживаясь:
— Да, Артур ко мне пришёл! И что? Мне с ним хорошо, ясно тебе? А ты вечно занят, вечно уставший…
— Хорошо ей с ним, — повторяю я, и внутри всё кипит, как смола на огне. — А я, значит, для тебя пустое место? Двадцать лет вместе, Тоня, двое детей вырастили, а ты мне вот так?!
Артур хмыкает, натягивает рубашку, будто ему всё это надоело.
— Ладно, я пошёл, вы тут сами разбирайтесь, — бросает он, но я уже не выдерживаю. Хватаю его за плечо, разворачиваю.
— Ты никуда не пойдёшь, пока не объяснишь, что тут было!
— Степан, отпусти его! — Тоня кричит, тянет меня за рукав, но я отмахиваюсь. Артур вырывается, толкает меня в грудь.
— Руки убрал, мужик, или пожалеешь!
И тут начинается хаос.
Мы сцепляемся, как два пса, Тоня визжит, пытается нас разнять. Кулак его летит мне в челюсть, я отвечаю, попадаю по скуле. Кровать скрипит, лампа падает, стекло звенит по полу. Тоня наконец отскакивает, хватает телефон.
— Всё, звоню Даше! Пусть приедет, я одна с вами, психами, не останусь!
***
Познакомились мы с Тоней в девяностых, оба молодые, глупые. Я тогда на стройке вкалывал, она в магазине за прилавком стояла. Глаза у неё были тёплые, как июльское солнце, а смех — звонкий, как колокольчик на ветру. Полюбил её сразу, до дрожи в коленках.
Поженились через год, родили дочку, потом сына. Жили небогато, но дружно. Я — Степан, мужик прямой, работящий, молчаливый. Люблю порядок, пиво по пятницам и семью свою. Тоня — живая, говорливая, с характером, как перец острый. Любит цветы, танцы и сплетни с подружкой Дашей. Двадцать лет мы строили этот дом, эту жизнь — кирпич за кирпичом. А теперь что? Всё трещит по швам.
Артур — это тень из её прошлого. Она как-то обмолвилась, что был у неё ухажёр до меня, красавчик с гитарой, мечтал в артисты пойти. Не сложилось у них тогда, а теперь, видать, решил вернуться. Высокий, самоуверенный, с голосом, как у ведущего с телеэкрана. Он — как яркая птица, что влетает в серую комнату и слепит глаза. А я — просто серый воробей рядом с ним.
Даша, Тонина подруга, — полная противоположность ей. Спокойная, рассудительная, с короткой стрижкой и вечной сигаретой в руках. Работает в аптеке, мужа нет, зато язык острый, как бритва. Она всегда за Тоню горой, но меня уважает — или уважала, пока всё это не началось.
Вася, мой друг, — строитель, как и я. Простой, как лом, и такой же надёжный. Любит выпить, пошутить, а ещё боится высоты, хотя всю жизнь на лесах лазает. Он меня всегда подбадривал: «Степан, у тебя семья — железо, не то что моя холостяцкая дыра». Что он теперь скажет?
Даша приезжает через полчаса. Я сижу на кухне, лёд к челюсти прижимаю. Артур смылся, хлопнув дверью, а Тоня в спальне рыдает. Даша входит, смотрит на меня, качает головой.
— Ну ты и натворил, Степан. Что дальше-то?
— А что дальше? — я швыряю лёд в раковину, он звенит, как монеты. — Жена с любовником, а я виноват?
— Она говорит, ты её не слышишь, — Даша садится напротив, закуривает. — Может, и правда, Степан? Ты на стройке, она дома. Скучно ей.
— Скучно?! — я вскакиваю, стул скрипит. — А мне весело, думаешь? Я для неё, для детей горбачусь, а она…
— А она живая, Степан, — Даша выдыхает дым, смотрит строго. — Ты её в клетку посадил, сама не своя стала.
Я молчу. Слова Даши — как соль на рану. Может, и правда я виноват? Усталость, работа, вечные счета… Когда я в последний раз Тоню в кино водил? Или цветы без повода дарил?
Вечером звоню Васе. Он приходит с бутылкой, садимся на крыльце. Тоня у Даши осталась, дома пусто.
— Слушай, Степан, — Вася разливает по стаканам, — бабы — они как цветы. Не поливаешь — вянут. А Тонька твоя — огонь, ей движуха нужна.
— Да какой огонь, Вася? — я глотаю водку, горло жжёт. — Она мне рога наставила!
— Ну а ты что? Простишь? Или гнать будешь?
Я молчу. Ночь холодная, звёзды над головой острые, как иглы. Прощать? Гнать? А как жить дальше? Тоня — половина меня, без неё я как дом без крыши. Но этот Артур… его ухмылка перед глазами стоит.
Через день Тоня возвращается. Глаза красные, но смотрит прямо.
— Стёпа, прости меня, дуру, — говорит тихо. — Артур — ошибка. Я тебя люблю, всегда любила.
Я смотрю на неё — на морщинки у глаз, на родные руки, что борщ мне варили. И понимаю: люблю её, чертовку. Но доверие — оно как стекло разбитое, склеить можно, а трещины останутся.
— Тоня, — говорю хрипло, — если ещё раз такое увижу, уйду. И детей заберу.
Она кивает, слёзы текут, а я обнимаю её. Сильно, до боли в рёбрах. И думаю: может, мы ещё вытянем? Может, жизнь — это не только справедливость, но и шанс начать заново?
Прошёл месяц с того дня, как я простил Тоню.
Месяц тишины, натянутой, как струна, но всё же тишины. Я старался — домой пораньше, цветы без повода, даже ужин пару раз сварганил, хоть и криво получилось. Тоня улыбалась, глаза её вроде бы теплее стали, а я думал: ну всё, пережили бурю, дальше будет легче. Дети ничего не знали, и слава богу — дочка в институте, сын в армии, им эта грязь ни к чему. Мы с Тоней будто заново учились рядом жить, шаг за шагом, как по тонкому льду. Я верил ей. Зря.
Суббота выдалась тёплой, март подарил нам солнце, редкое для наших краёв. Я решил в торговый центр смотаться — ботинки себе присмотреть, старые совсем развалились.
Тоня с утра сказала, что к Даше поедет, мол, поболтать надо, женские дела. Я кивнул, поцеловал её в лоб, и она ушла, хлопнув дверью, с сумкой через плечо. Лёгкость какая-то в ней была, я ещё подумал: может, и правда всё налаживается?
Захожу в центр, шум, народ, музыка гремит. Иду к обувному, и тут — как нож в спину. В отделе с бельём, через стеклянную витрину, вижу её. Тоня. С ним. Артур рядом, руки в карманах, ухмыляется, а она держит в руках что-то кружевное, чёрное, с тонкими лямками. Перебирает ткань пальцами, смеётся, голову к нему склоняет. Они как парочка на прогулке — лёгкие, беззаботные, будто весь мир их. А я стою, как столб, и чувствую, как кровь в висках стучит, громче, чем эта дурацкая музыка из колонок.
— Тоня! — голос мой рвётся, люди оборачиваются, но мне плевать. Шагаю к ним, сжимаю кулаки так, что пальцы ноют. Она вздрагивает, оборачивается, и в глазах — тот же виноватый блеск, что и тогда, в спальне. Только теперь без слёз, без паники. Будто ждала этого.
— Степан… — начинает она, но я уже не слушаю. Артур делает шаг вперёд, грудь выпячивает, как петух на заборе.
— Чего орёшь, мужик? Мы просто гуляем, — тянет он, и эта его наглость — как спичка к бензину.
— Гуляете?! — я хватаю его за воротник, толкаю к стойке с трусами и лифчиками. Всё летит на пол — кружева, атлас, яркие этикетки. Тоня кричит:
— Стёпа, прекрати! Ты что творишь?!
— Это ты что творишь, Тоня?! — ору я, не отпуская Артура. — Я тебе поверил, а ты опять с этим… с этим гадом?!
Он вырывается, замахивается, но я быстрее — бью его в нос, хруст слышу, кровь брызжет. Народ вокруг ахает, кто-то телефон достаёт, снимает, но мне уже всё равно. Тоня бросается ко мне, хватает за руку, ногти в кожу впиваются.
— Ты псих, Степан! Хватит, отпусти его!
— Псих?! — я отталкиваю её, не сильно, но она спотыкается, падает на колени среди этого чёртового белья. — Это я псих, а не ты, что мне в лицо врёшь?!
Артур, вытирая кровь рукавом, шипит:
— Да пошёл ты, придурок! Мы с Тоней сами разберёмся!
— Сами?! — я ржу, но смех этот горький, как полынь. — Это мой дом, моя жена, а ты тут никто, понял?!
Охрана подбегает, двое в чёрной форме, тянут нас в стороны. Тоня вскакивает, волосы растрёпаны, щёки пылают.
— Я с тобой больше не могу, Степан! Всё, хватит! — кричит она, и голос её дрожит, но не от страха — от злости.
— Это я с тобой не могу! — бросаю я, вырываясь из рук охранника. — Вали к своему Артуру, шмотки свои забери и вон из моего дома!
Она смотрит на меня, глаза мокрые, но губы сжаты. Молчит. А потом разворачивается, хватает сумку и уходит, под руку с Артуром. Он обнимает её за плечи, шепчет что-то, а я стою, смотрю им вслед, и внутри пустота — как после пожара, когда только угли дымятся.
Дома я первым делом замок меняю. Руки трясутся, ключ в скважину не попадает, но я упрямый — довожу дело до конца. Потом в спальню иду, сдираю простыни, швыряю их в мусорку. Подушки, одеяло — всё туда же. Открываю шкаф, её платья, кофты, шарфики — в мешки, на пол. Пахнет её духами, сладкими, с ноткой ванили, и от этого ещё тошнее. Вытаскиваю чемодан, старый, потёртый, тот, с которым мы на юг ездили десять лет назад. Набиваю его её барахлом, не глядя, не разбирая. Пусть забирает и катится.
Вася приходит вечером, с пивом, садимся на кухне. Молчу я, он тоже не лезет с разговорами. Наконец, ставит бутылку на стол, смотрит в упор.
— Выгнал, значит?
— Выгнал, — киваю, глоток делаю, горько во рту. — Хватит, Вась. Двадцать лет коту под хвост.
— А дети что? — спрашивает он, хмурится.
— Дети взрослые, поймут. А не поймут — их дело. Я себя больше так ломать не буду.
Он кивает, хлопает меня по плечу. Тяжёлая у него рука, но тёплая, живая. И я вдруг понимаю: выживу. Без Тони, без её смеха, без её борщей и вечных упрёков — выживу. Дом пустой, холодный, но он мой. И жизнь моя.
Ночью звонок. Тоня. Голос усталый, чужой.
— Стёпа, пусти меня домой. Артур… он не то, что я думала.
Я молчу, трубку в руке держу, а перед глазами — она с этим кружевом, его рука на её плече. И тихо так говорю:
— Нет, Тоня. Домой тебе сюда больше нельзя.
Кладу трубку. Тишина. Только ветер за окном воет, как собака, потерявшая хозяина. А я сижу, смотрю в темноту и думаю: справедливость — она не всегда сладкая, но зато честная.
Тоня не сдалась сразу.
Сначала звонила — каждый вечер, как по часам. Голос то дрожал, то срывался на крик. "Стёпа, прости, я дура, я всё поняла!" — повторяла она, а я слушал, молчал, трубку клал.
Потом пришла. Стояла под дверью, в старом пальто, с мокрыми от дождя волосами, стучала кулаком, пока сосед сверху не начал орать, что милицию вызовет. Я открыл, посмотрел на неё — глаза красные, тушь размазана, губы дрожат.
— Пусти, Стёпа, — шептала она, цепляясь за косяк. — Мне некуда идти… Артур ушёл, бросил меня, я одна теперь…
Она плакала, падала на колени прямо в подъезде, хватала меня за штанину. Слёзы текли ручьями, смешивались с дождём, капали на грязный пол. А я стоял, смотрел сверху вниз и чувствовал… ничего. Ни жалости, ни злости — пустота. Как будто передо мной не Тоня, а чужая баба, которую первый раз вижу.
— Уходи, Тоня, — сказал я тихо, но твёрдо. — Ты сама выбрала свой путь. Живи теперь с этим.
Дверь закрыл. Она ещё выла под окнами, кричала что-то про любовь, про детей, про двадцать лет. А потом ушла. И всё стихло.
Время шло.
Я не то чтобы искал кого-то — не до того было. Работал, с Васей по пиву ходил, дом в порядок приводил. Спальню перекрасил, кровать новую купил — старую выкинул, даже смотреть на неё не мог. Жил один, привыкал к тишине.
И тут появилась Лиля.
Познакомились случайно, в магазине. Я за хлебом зашёл, она за прилавком стояла — невысокая, с мягкой улыбкой и ямочками на щеках. Волосы русые, в косу заплетены, глаза серые, спокойные, как озеро в штиль. Разговорились. Она пошутила про мой выбор булки — мол, мужик, а берёшь, как для диеты. Я улыбнулся впервые за месяцы. Потом ещё раз зашёл, и ещё. А потом позвал её на кофе.
Лиля — она другая. Не как Тоня, с её огнём и вечной суетой. Спокойная, тёплая, как домашний плед. Любит книги читать, чай с мятой заваривать, а ещё вышивает — мелкие цветочки на салфетках, аккуратные, как её жизнь. Ей сорок два, дочка у неё взрослая, давно с отцом живёт, а мужа нет — умер пять лет назад. Говорит мало, но каждое слово — в точку. И слушать умеет, не перебивая, не осуждая. С ней легко, как будто дышать снова научился.
Мы начали встречаться.
Неспешно, без громких слов. Она приходила ко мне, готовила пироги — с капустой, с яблоками, пахли так, что весь подъезд завидовал. Я ей цветы носил — не ромашки, как Тоне, а гвоздики, красные, яркие. Смотрели фильмы, гуляли по парку, молчали вдвоём — и это молчание было лучше любых разговоров. Лиля не лезла в душу, не спрашивала про Тоню, но как-то сама всё поняла. Обняла меня однажды, просто так, без повода, и я почувствовал: вот оно, новое начало.
А Тоня… про неё слухи дошли через Дашу. Уехала она в деревню, к тётке своей старой. Дом там покосившийся, без удобств, крыша течёт. Сначала вроде держалась — огород копала, кур завела. А потом сорвалась. Пить начала, с местными мужиками шаталась, домой под утро приходила.
Даша ездила к ней раз, вернулась, только головой покачала:
"Пропадает Тонька, Степан. Жалко её, а помочь не могу".
Говорили, Артур к ней заявился как-то, пьяный, с цветами какими-то вялыми — помириться хотел. Она его выгнала, бутылкой в него швырнула, орала на всю улицу. А потом сама же напилась и пошла по рукам.
Я слушал это от Даши, кивал, а внутри — ни капли жалости. Не злорадство даже, а просто… ничего. Тоня стала чужой, как старая фотография, которую находишь в ящике и не помнишь, кто там с тобой рядом.
С Лилей мы однажды поехали на реку. Лето было жарким, солнце пекло, вода сверкала, как стекло. Она сидела на берегу, босая, юбка задралась чуть выше колен, улыбалась мне, щурясь от света. Я смотрел на неё и думал: вот оно, счастье. Не громкое, не кричащее, а тихое, настоящее. Как река эта — течёт себе, не спешит, но глубина в ней есть.
— Стёпа, ты чего задумался? — спросила она, подбрасывая камешек в воду. Круги разошлись, лёгкие, как её голос.
— Да так, — ответил я, взял её руку, сжал. — Радуюсь, что ты рядом.
Она засмеялась, прижалась ко мне плечом. И я понял: жизнь — она не кончается, даже когда кажется, что всё рухнуло. Она просто поворачивается другой стороной. А справедливость… она не в том, чтобы наказать кого-то, а в том, чтобы самому встать и идти дальше.
Тоня где-то там, в своей деревне, тонет в бутылке и чужих объятиях. А я здесь, с Лилей, строю новую жизнь. И пусть она будет простой, как тот хлеб, что я тогда у неё купил, но зато моей. Настоящей.