Григорий Иоффе
Самым внимательным гостям моей студии имя Сергея Ивановича Сущанского давно знакомо. Летописец магаданской писательской организации, автор многих книг, изданных и не изданных. На днях прислал мне из не изданного мемуарный труд с философским названием «Воспоминания о Колымской воднобалансовой станции».
Правда, история, которую я выбрал, с некоторыми сокращениями, для данной публикации, к водным балансам имеет не самое прямое отношение. Она скорее – о нравах человеческих и советских, применительно к колымской жизни 1970-х годов, по шкале времени – где-то посередине между лагерным Дальстроем и бандитскими девяностыми. Теперь ностальгия. А какая была жизнь!
Сергей Сущанский, специально для: Григорий И. Дзен из Магадана
СЕНОКОС
Аполлинарий Искандерович Чердаков уже несколько лет работал чиновником средней руки в отделе хозяйства, ассенизации и охраны города от сосулек. Работа, с одной стороны, не пыльная и не обременительная, но с другой – и не слишком денежная: перебирать и сортировать бумажки, готовить депеши на подпись вышестоящим чиновникам.
И вот однажды, получив очередной ворох документов, наткнулся Аполлоша на знакомую фамилию. Некий Пал Палыч Куролётов – назовём его так, оформлял и согласовывал документы, исполняя роль мальчика на побегушках при ООО «Шмяк-Бряк».
И до мельчайших подробностей всплыли в памяти Аполлоши кошмар и унижение, связанные с этой особой…
***
…Ещё в школьные годы Аполлинарий Искандерович «посадил» своё генеалогическое древо: долго-долго терзал мать с отцом, выясняя родственные связи. Особенно Аполлошу интересовало происхождение фамилии, из-за которой его с детства дразнили Чердаком. Фамилия отнюдь не интеллигентская, но Аполлоша, зная свою родословную, вполне обоснованно считал себя интеллигентом в пятом поколении. А потому искренне верил в то, что каждый человек должен заниматься своим делом: инженер – инженерствовать, чертёжник – чертить, сапожник … Словом, как у Пушкина в известной притче…
На первом курсе Захудалого Ликбеза избежать принудительной поездки в колхоз не удалось, и сентябрь месяц Аполлоша усердно поднимал сельское хозяйство на щит, собирая помидоры в каком-то пригородном хозяйстве.
И уже тогда ему запала в душу фраза, которую, якобы, написал Карл Маркс в нетленном «Капитале»: если интеллигент берется за косу, это свидетельствует о загнивании строя.
Не переносил Аполлоша и принудительные дежурства в так называемой добровольной народной дружине, хотя и числился в ней. А для чего тогда вся милицейская рать? Что будет делать она, когда на дежурства выползают штатские граждане?
Битвы за урожай, ежегодно разворачивавшиеся в стране, и красивые продовольственные программы, принимаемые «умом, честью и совестью нашей эпохи», т.е. компартией, никак не хотели претворяться в жизнь и не прибавляли продуктов на прилавках. Еды становилось всё меньше и меньше..
Горы, в которые он ходил с юности, научили Аполлошу стойко переносить трудности и невзгоды: готовить еду, чуть ли не из топора, спать, где попало: и на снегу, и на камнях, разводить костёр с одной спички в любых погодных условиях. Всё это здорово пригодилось Аполлону на Колыме, куда он попал не по принуждению, а по собственному желанию.
« Мой друг уехал в Магадан –
Снимите шляпу, снимите шляпу…»
Это не про Аполлошу, но он любил эту песню Владимира Семёновича, как, впрочем, и все другие его песни и стихи. И в какой-то мере Аполлон оправдывал своё имя: выучив три гитарных аккорда, часами мог исполнять песни Высоцкого.
Аполлоша надеялся, что уж на краю земли принудительных сельхозработ не будет. Наивное заблуждение! Неподалёку от места его работы разбросал свои хозяйственные щупальца некий сельхозобъект, и окрестные предприятия ежегодно оказывали ему так называемую шефскую помощь, посылая всех трудоспособных работников на заготовку дикоросов, а попросту говоря – на сенокос.
Советская власть гоняла на дурацкую – не побоюсь этого слова! – принудиловку даже врачей – попробуй, получи в страдную пору медпомощь! Трассовские продуктовые магазины и столовые закрывались на замок: все ушли на сенокос!
Не избежал этого и коллектив, в который влился Аполлинарий. В сельхоз-навоз-работах принимал деятельное участие даже сам начальник. Но он организовывал работу так, чтобы она не была в тягость: заранее покупались бутылочка-другая, кое-какая снедь, и после окончания трудовой повинности мероприятие тщательно и всесторонне обмывалось. Так и жили, плавно переходя от летнего сенокоса к осенне-зимней уборке турнепса.
В горбачёвское перестроечное время Аполлоша, став начальником, решил прекратить порочную практику на отдельно взятом, а точнее вверенном ему, предприятии. И прочитав в районке информацию о том, что его небольшая организация обязана выставить на сенокос двух человек, решил игнорировать постановление райкома партии. Ага, как же! Аполлон Искандерович и глазом не успел моргнуть, как его вызвали на расширенное заседание в учреждение, которым и руководил тогда вышеупомянутый Пал Палыч Куролётов.
При огромном стечении народа Аполлошу чихвостили за нерадивость и постановили за неисполнительность отстранить от занимаемой должности. Он ушам своим не поверил, и после заседания подошёл к партийному боссу и переспросил, правильно ли он всё понял.
– Всё совершенно верно: доложите своему вышестоящему руководству: это решение расширенного бюро партии! – важно изрёк чин.
Аполлоша, вернувшись с экзекуции, тут же отправил телефонограмму начальству в Любимую контору: мол, так и так, мол, отстранили… Но тогдашний начальник Конторы оказался мужиком мудрым, жизнью битым и, получив данную информацию, сам перезвонил Аполлоше и проворковал в трубку:
– Значить, так: приказ о твоём назначении подписал я, вот когда подпишу указ о снятии с должности, тогда и будешь слёзы лить. А пока – ступай работать!
Долго ли, коротко ли крутил Куролётов штурвал райкома, но встрял он как-то в незаконные денежные дела: зачислил себя слесарем в местную котельную, а жену свою – поварихой в больницу, хотя, естественно, числились они там только на бумаге. И чего для полного счастья не хватало? Денег, что ли мало зашибал? Или решил воспользоваться властью безмерной? Но шило в мешке не упрячешь – давно известная истина! Кто-то капнул, звякнул, брякнул, куда следует – есть у нашего народа такая чёрточка! Слетел чиновник, аж пиджак завернулся от скорости перемещения! А потом и компартия приказала долго жить, и функционеры всех рангов бросились кто куда – во всевозможные и невозможные ООО, ЗАО и т.д. и т.п. Кто-то взлетел ну очень высоко, кто-то не выдержал бешеной гонки за деньгами и выпал по дороге к несметным богатствам…
***
…Ох, как захотелось Аполлоше вызвать на ковёр Пал Палыча и сотворить тому какую-нибудь гадость! А заодно и фирме «Шмяк-Бряк»!
Вызвать-то он вызвал, но лишь для того, чтобы взглянуть на бывшего партийного деятеля. Пал Палыч постарел, поседел, полысел и выглядел уже не так браво – жизнь пообломала крылышки и пригнула к земле.
Когда все вопросы прояснились и Пал Палыч собрался уходить, Аполлоша дал ему свою визитку. Тот прочитал её и, посмотрев на Аполлошу, прошамкал:
– Вы раньше, случайно, не работали в …? – и Пал Палыч назвал предприятие, которое Аполлон возглавлял в те смутное времена. – Что-то мне ваша фамилия знакома…
Как же Аполлону хотелось крикнуть – да это ж ты меня, собака страшная, за сенокос в достопамятном году с работы снимал! Забыл, стервец? Но, выдержав паузу, он только произнёс:
– Было, было дело, но очень давно…
И добавил:
– Вы можете быть свободны, я больше вас не задерживаю.
Дома за ужином Аполлоша рассказал о встрече с Пал Палычем супруге.
– Да что ты прилип к человеку, вот именно, когда всё это было!
– Да не прилипал я к нему, просто увидеть захотелось! Столько лет воспоминания о том заседании меня коробили!
– Ну, так ешь и не думай, а то пищеварение испортишь…
Ночью Аполлоша долго не мог заснуть – всё ворочался и мысленно продолжал разговор с Пал Палычем. Из глубины сознания выплыли строки Высоцкого:
«… лягут в землю общую останки наши бренные:
Земле ведь всё едино – апатиты и навоз…»
Аполлоша успокоился и тут же заснул.
Проснулся Аполлинарий Искандерович с лёгким сердцем. Злости как ни бывало, и он понял: Пал Палыч – этот кошмар, длившийся более двадцати лет, – для него умер…
На фотографии из архива Татьяны Волковой – фрагмент из будней колымского сенокоса, на котором так и не побывал А.И. Чердаков
О Магадане, Сергее Сущанском и писателях Колымы и Чукотки:
Штрихи Сергея Сущанского. Том третий | Григорий И. | Дзен
Бандероль из Магадана. "Кто такой Шаламов?" | Григорий И. | Дзен