Я немного замёрз на крыльце школы, пока ждал её следующим утром.
– Привет, Полинка, – поздоровался я, – мне нужно с тобой серьёзно поговорить.
– Привет, мне тоже, – она посмотрела на меня каким-то виноватым взором, – только давай отложим разговор на после уроков, сегодня контрольная, надо сосредоточиться.
– Ты услышала, что я ответил тебе вчера?
– Нет, – чуть слышно ответила она, глядя себе под ноги.
– А, хочешь, повторю? – спросил я, а потом приблизился к её уху и быстро прошептал, – Полинка, я тебя тоже очень люблю.
Она вдруг резко отшатнулась, и внимательно на меня взглянула. В её глазах показались слезы, и она грустно улыбнулась.
Только я не признался ей, что о наших отношениях, хотя, по сути, была только дружба и повисшее в воздухе любовное признание, знает наша дружная компания. Все они, поганцы, внимательно за нами наблюдали, пытаясь найти подтверждение услышанному вчера. Весь учебный день Полинка была немногословна, что-то усиленно решая, явно не про уроки. Единственное, что я подметил, так это то, что ребята в нашей компании перестали называть Полинку за глаза замухрышкой и не поддерживали такое у других. Забегая вперёд, скажу, что уничижительное отношение к Полинке всего класса в целом сошло на ноль буквально на глазах при особом участии Мишки и Светки, пользующихся большим авторитетом нашего коллектива.
Как обычно, после последнего урока я первым рванул в гардероб, чтобы прийти к нашему дубу, но Полинка робко приостановила меня рукой и пошла рядом, не встречаясь со мной взглядом. Мы молча оделись и вышли на улицу.
– Твоих родителей дома нет? – спросила она, не отрывая глаза от дороги.
– Нету, утром ушли на сутки.
– Это хорошо, идём к тебе, Пашенька, – ласково, но как-то непонятно предложила она.
– Зачем?
– На улице холодно, а кроме улицы мы с тобой нигде никогда не были. И всё из-за моего… Можно я посмотрю, как ты живёшь?
– Да, конечно, – растерянно ответил я, – идём.
Ничего пока не понимая в разительном изменении поведения Полинки, я смутно начинал кое о чём догадываться. Мы быстро дошли до моего дома и вошли в лифт, хотя всего-то третий этаж.
– Ты, правда, любишь меня? – спросила она в кабине лифта, глядя снизу вверх.
– Люблю, Полинка, я же сказал тебе ещё утром.
Закрыв за нами дверь квартиры, я помог снять верхнюю одежду моей гостье, а она, переодев обувь, осторожно прошла внутрь, осматривая жилище.
– Это твоя комната? – уточнила она, робко войдя в мою берлогу.
– Да, добро пожаловать, – попытался я шутливым тоном разрядить напряжение возникшей непонятной ситуации.
Полинка исследовала взглядом полки книжного шкафа, рассматривала разные постеры и фотографии, развешанные на стенах. Там были изображения певцов и бардов, которыми я увлекался. Она легонько тронула струны моей висящей на стене возле тахты гитары, и те мягко ответили ей. Сейчас передо мной стояла иная Полинка. От её былой застенчивости остался лишь голос и боязливые движения, но я замечал, как она вся бурлит изнутри. Внутри неё шла ожесточённейшая борьба. Но с чем? Или с кем?
– У тебя нет фотографий обнажённых женщин, а книги классические, – тихо констатировала она риторическим тоном и явно не своими словами, – отсутствуют женские вещи, как трофеи былых побед.
И тут я догадался, что это за слова, и откуда они. Её отец! Как же можно быть таким?! Он, видимо, узнал обо мне и наговорил банальных небылиц о парнях.
– Можно открыть ящики твоего стола? – она нежно, но испытующе посмотрела на меня.
– Да, пожалуйста, а что ты там хочешь найти? – спросил я, внутренне радуясь, что Мишкин подарок положил высоко на антресоль.
Она открывала ящик за ящиком, немного приподнимала вещи и заглядывала дальше. Нашла стопку журналов «Огонёк», прошлась пальцем по краям страниц, равнодушно перелистав их. И ничего подозрительного для себя не находила, удовлетворённо кивая головой, плотно сжав губы тонкой полоской. Полинка имела небывалый для неё ранее вид человека, впервые в жизни восставшего против чужой воли. Это точно её отец! Она с моего разрешения открыла платяной шкаф и осмотрела мои вещи. Даже дотянулась до дверцы антресоли, дежурно приоткрыв ту. Напоследок, заглянула под мою тахту и нашла там только хоккейную клюшку и скейт с разной мелочью.
– А фотоальбом у тебя есть?
– Да, вот он, бери, пожалуйста.
– Один?
– Пока один, но он скоро закончится, и нужно будет заводить следующий, – попытался я говорить веселее.
Она взяла альбом, раскрыла и несколько отрешённо пролистала, не найдя там ни единого подтверждения тем сведениям, которые, видимо, ей вдолбили в голову. Полинка поставила альбом на место и остановилась посреди комнаты, посмотрев на меня решительными и одновременно виноватыми глазами, полными слёз.
– Что с тобой, Полинка, ты меня пугаешь. Нашла, что искала? – спросил я, подходя к ней.
– Прости меня, пожалуйста, Пашенька, – её тон сменился на прежний нежный и кроткий, – прости меня ради бога! Я чувствую себя такой дурой!
– Твой отец?
– Он, – потупив глаза в пол, выдавила она.
– Он узнал обо мне?
– Ещё нет, но услышал, что я вчера звонила кому-то и говорила о любви, – с безумной обидой и дрожью в голосе говорила она, – мне пришлось наврать с три короба, что говорила с подружкой из класса. Он не поверил, и я призналась, что мне понравился один одноклассник, и обсуждала с подружкой эту тему.
– И тебе обрисовали парней, как диких чудовищ? Я только читал о таком, но последствия вижу впервые.
– Да, – у неё полились слёзы, а она начала быстро рассказывать, даже не утирая их, – он утверждал, что парни только и думают, как бы затащить девушек в постель, чтобы творить там с ними гнусные гадости. Потом, он орал, что никакой любви на свете никогда не было, а лишь недостойная похоть…
Я слушал и слушал Полинку, не смея даже перебивать или уточнять что-то. Просто стоял напротив неё и слушал, понимая, как она одинока. Получалось, что кроме меня, ей не с кем поговорить по душам. Вообще! Осознав это, у меня сжалось сердце.
«…когда же замечала, как целуются мужчины с женщинами, то родители всегда бросали брезгливые фразы, вроде «фу, гадость…», «…мне всё время отвечали, что ещё рано знать. Что рано?..», «…я и перестала задавать волнующие меня вопросы…», – её слова врезались в меня, вызывая жалость.
Девушка стояла посреди моей комнаты, нервно сцепляя и расцепляя пальцы, и словно исповедовалась мне, изливая всю душу, всё, накопившееся в ней.
– В двенадцать лет, когда родился братик, я спросила, как появляются дети, и нарвалась только на оскорбления и грубости отца, в очередной раз трижды помыв тряпкой пол квартиры…
Я недоумевал, нет, не неведению этой девочки, а тому, как это допустили её родители. В двадцатом-то веке? Средневековье какое-то! Я и не предполагал, что такое вообще возможно. А вот оно!
– Потом я встретила тебя, – продолжала она, сглатывая пересохшим от долгого разговора ртом, – и ты мне снился каждую ночь в неясных и волнительных снах, а я просыпалась в слезах и приятным ощущением внизу живота. Это любовь, я же не полная дура. Никто мне ничего не объяснял! Никогда! Я тайком читала книги, имеющиеся в библиотеке у родителей. Но и там никаких подробностей отношений мужчин и женщин, только их чувства, которые я сама смутно ощущала. Вчера я настойчиво попросила мне объяснить подробности всех описанных ужасов про парней, рассказанных отцом и матерью, чтобы мне стало понятно, чтобы я не нарвалась, как они говорили. Отец рассвирепел, обозвал меня глупой дурой и ребёнком, которому рано всё это знать, и чтобы я больше не смела задавать таких вопросов… И я снова трижды мыла пол…
Её плечи содрогались, а она говорила с жаром и горькой обидой. Испытывая нежную жалость к Полинке, я подошёл ближе и начал аккуратно стирать слёзы с её щёчек тыльными сторонам ладоней.
– Пашенька, вот ответь мне, – уже рыдая, спрашивала она, глядя на меня мокрыми глазами снизу вверх, а слёзы всё катились и катились на её синий пиджачок, несмотря на мои старания, – неужели все писатели и поэты врут о любви, ведь такого не может быть, что вся мировая культура воспевает гнусность и гадость. Я в это не верю! Вот, вспомни, ну, хотя бы Пушкина в его прекрасной детской сказке, не говоря об иных поэтах.
Свершились милые надежды,
Любви готовятся дары;
Падут ревнивые одежды
На цареградские ковры…
Вы слышите ль влюбленный шёпот,
И поцелуев сладкий звук,
И прерывающийся ропот
Последней робости?.. Супруг
Восторги чувствует заране;
И вот они настали…
Я ничего не знаю, а в книгах и стихах только красивейшие эпитеты, волнительные намёки, интригующая недосказанность. Девчонки в школе шушукаются о парнях, а я и спросить ничего не могу. Я же рыжая замухрышка! Вот и ощущаю себя полнейшей дурой. Зачем же он так? Зачем?..
Я не знал тогда, что ответить этой невинной душе, которая ничего не знает не по собственной вине, а в её чистый лист сделали первую запись чернилами вранья, пусть и в чём-то имеющими основания для правды. Ей требовались ответы на все те заданные безумно терзающие её вопросы. Я чувствовал, что у неё настал предел, ей опостылело быть маленькой и слышать пресловутое «рано ещё». Полинка стояла и такая слабая, такая нежная умоляла меня о помощи. Стремясь всем сердцем ответить на её безответные пока вопросы, чувствуя непреодолимое желание утешить рыдающую посреди моей комнаты девушку, я обеими руками взял её чуть ниже щёк.
Пожалуй именно тогда, когда глядел в полные слёз глаза Полинки, я постиг, но полностью не осознал своим ещё семнадцатилетним сердцем справедливость давно известной мысли о великой силе слабости женщины. Немного уходя вперёд своему повествованию, я позволю себе процитировать классика, о произведении которого пойдёт дальше речь, как нельзя лучше подходящего именно к тому мигу, когда заплаканное личико Полинки оказалось в моих ладонях. Я «преисполнился к ней тем горячим сочувствием и робким изумлением, которое и есть начало страсти».
Мои пальцы коснулись прохладных мочек её ушей, не знающих серёжек. Она осеклась, и более пристально, будто испуганно посмотрела мне в глаза, а я, молча, не удержавшись, приблизился губами и поцеловал её в тонкие губы. Она, чуть вздрогнула, но вдруг сразу обхватила меня обеими руками и сильно прижалась всем своим изящным тонким телом ко мне, как бы укрываясь от опасности, и закрыла глаза. Зная уже, как можно целоваться, чтобы получить и доставить больше удовольствия, я чуть приоткрыл губы и коснулся языком её губ. Она, застыв, прислушалась к своим ощущениям, и открыла свой ротик навстречу моему языку. Я ощутил, что ей стало ещё приятнее, она судорожно вдохнула носом, успокаиваясь от рыданий, и шумно задышала, постанывая от удовольствия первого поцелуя. Вся полностью захлестнувшая эту хрупкую девушку горечь и обида прежнего непонимания обратилась в непреодолимую жажду познания под властью сильных чувств ко мне. Полинка принялась меня жадно гладить по спине, по плечам, сжимать ладонями мои не слишком большие бицепсы, запустила свои тонкие пальцы мне в волосы на голове, притягивая сильнее к своим губам. Я понимал, что она впервые в жизни целуется и обнимает парня, и мне это было очень приятно осознавать. Всё её изящное тело мелко подрагивало в моих объятиях, и я тоже принялся осторожно ласкать её спину, под школьным пиджаком. Затем я, как бы случайно спускался к её юбке сзади, но тут же возвращался к спине. Она не проявила недовольства, и я уже смелее гладил её снизу.
Нам стало жарко. Полинка оторвалась от моих губ и, всё также с закрытыми глазами, осыпала моё лицо и шею поцелуями, шумно дыша. Она просунула руки между нами, быстро расстегнула пуговицы своего пиджака и скинула его на пол. В поисках пуговиц на моей одежде она остановилась и открыла глаза. Я помог, и мой пиджак лёг рядом с её на полу. Теперь нам было свободнее обниматься. Она прижималась ко мне вся такая трепетная, такая нежная.
И вот, в тот момент мои внутренние соперники и бес, и ангел вдруг будто спелись, прекратив свои препирательства. А, возможно, они оба вообще заткнулись, ведь им не осталось ничего, как позволить нам с Полинкой насладиться той любовью, что переполнила нас целиком, требуя выхода. Это не похоть, вовсе нет, не стремление лишь удовлетворить свои физиологические инстинкты. Тут было много иное. Я только там, страстно обнимая и целуя Полинку, чётко различил свои чувства к девушке сейчас и год назад. Страсть основывается на любви, а не наоборот, во всяком случае, для меня. Именно это «наоборот» и случилось тогда с Яшкой. С ней испытывал лишь стремления плоти, подкреплённые любопытством к новым ощущениям, а любил я впервые именно Полинку. Истово! Всецело! До глубины души!
Эти первые моменты нашей страсти, произвели на меня сильнейшее впечатление, и моя мужская плоть восстала, хотя могу поклясться, что очень пытался этого не допустить. Полинка, конечно же, всё почувствовала, и вопросительно посмотрела на меня.
– Паш, – часто дыша, шёпотом начала было она.
– Ты точно этого хочешь? – я нежно перебил её, честно пытаясь остановиться.
– Точнее не бывает, – решительно сказала она и снова начала гладить меня рукой по груди, цепляясь пальцами за пуговицы рубашки, окончательно сорвав во мне все тормоза.
Вдруг она остановилась, будто оцепенев. Я уже с сожалением подумал, что она пришла в себя и сейчас прекратит это безумство, но девушка меня удивила своей просьбой.
– Пашенька, прости меня, у тебя есть в доме вата?
– Зачем тебе?
– Господи, мне так неловко, но у меня, по-моему начались месячные, хотя закончились буквально неделю назад. Рано же. А живот внизу жжёт, но очень приятно.
Я догадался, что у неё за месячные, что, испытывая впервые в жизни, по ощущениям она приняла за кровь. От понимания этого я возволновался ещё больше.
– Это не месячные, Полинка, это примерно то, что ты чувствуешь у меня внизу, только у вас это так проявляется.
– А-а, – протянула она, явно мало, что ещё понимая, но не желая останавливаться.
Я прочёл это в её глазах, распознал язык её изголодавшегося по ласке, никогда не знавшего любви тела. Она кинулась с головой в чарующий омут новых любовных ощущений, стремительно увлекая меня за собой.
– Пашенька, теперь расскажи и покажи, что там дальше? Начни вот с этого, – она сместила руки вниз, изучая, – пожалуйста, не стесняйся меня, а я не стану стеснятся тебя. Клянусь.
…
Она что-то неразборчиво шептала, задыхаясь от восторга новых ощущений, я разобрал только: «Боже, как же это хорошо!»
Я подхватил её на руки и закружил по центру комнаты, она засмеялась, обвила мою шею руками и продолжила осыпать меня поцелуями. Меня очень приятно удивило, что аромат тела Полинки не содержал никаких искусственных запахов. Если вчера, когда меня целовали, поздравляя, девчонки, я улавливал всевозможные мягкие и резкие запахи женских духов, то сейчас эта золотоволосая Венера источала изумительный аромат, чем-то напоминающий мне тонкий терпкий запах сена или вкуснейшего нежного печенья. Я уловил этот её натуральный аромат ещё утром, когда впервые приблизился к ней, сказав, что люблю, и он мне очень стал приятен именно отсутствием тривиального запаха духов. Когда я опустил её на тахту, она вдруг серьезно посмотрела на меня:
– Пашенька, ты меня не обидишь, не сделаешь мне плохо?
– Я не посмею, никак не посмею, Полинка. Ведь я люблю тебя.
– А я тебя! О, Пашенька, – она схватила мою руку и прижалась щекой к ладони, – я теперь понимаю, понимаю, мой любимый, многое понимаю, хоть и не всё ещё знаю…
Я уже был не в силах себя сдерживать. В ушах грохотал шипяще-бухающий набат… Сразу всплыли в памяти события весны, но я не верил, что судьба дважды сможет сыграть со мной такую шутку. Почти уже не контролируя себя, в памяти внезапно всплыл тот самый разговор с отцом об ответственности. Я резко встал с тахты.
– Пашенька, это разве всё?
– Конечно, нет, я сейчас. Я быстро…
Подскочил к антресоли шкафа, запрыгнул на приставленный стул, открыл дверцу и быстро достал упаковку. Много раз читая про это изобретение человечества, я быстро разобрался, что к чему.
– Это, чтобы мои головастики не зачли в тебе ребёнка. Понимаешь?
– Да…
Прошло совсем немного времени, которое, ошеломив, оглушило нас, вознеся на вершину блаженства. Постепенно к нам вернулся дар речи.
– Господи, Пашенька, а вот теперь можно и умереть, – продолжая обнимать меня, проговорила Полинка.
– Прошу тебя, не говори так! Не говори, как героиня фильма, – погладил я её.
– Это взрослый фильм? – уточнила она. – Если да, то мне ещё запрещают смотреть такие фильмы.
– Всё равно не говори, – повторил я.
– Просто я так сейчас чувствую, прости меня. Пашенька, это безумие какое-то! Эта любовь самая замечательная на свете, и ты самый лучший, пусть других я не знаю и не хочу знать. Я люблю тебя.
– А я обожаю тебя, моя женщина. Мы же теперь в новом статусе. Я стал мужчиной, а ты – женщиной.
– Это чудесно! – она вдруг снова заплакала. – Это чудесно!
– А сейчас-то что, Полинка? – не понял я.
– От счастья, Пашенька, это от счастья! Я только сейчас начинаю жить, всё теперь понимая, а без тебя жизни не будет. Никак!
Наступила тишина, в которой едва слышны были ходики на кухне.
– Пашенька, – вдруг попросила Полинка, – спой мне что-нибудь, пожалуйста. Я очень люблю, как ты поёшь.
– Спою, если ты не будешь говорить о смерти без меня.
– Я говорю, что сейчас чувствую, не обижайся.
Я снял гитару со стены, тронул струны, проверив на слух их строй, слегка откашлялся и начал петь сложнейшую для исполнителя песню «Мелодия». Спеть, как Магомаев невозможно больше никому и никогда! Но плохо поддающаяся прежде мне песня с немыслимым количеством бемолей, в зависимости от тональности аранжировки, вдруг получилась, сложилась. Внезапно в моём голосе выразилась вся гамма самых нежных чувств к моей Полинке. Нет, это был не просто голос – пела моя любящая душа. Уже позже пару раз я попытался спеть эту песню, но у меня ничего не вышло, хоть технически всё было правильно, мне не удалось выразить тех чувств, как тогда. И я вовсе забросил её исполнение. Воодушевлённо слушавшая меня Полинка даже прослезилась, находясь полностью в унисон с моими чувствами.
– Пойдём в душ, – предложил я по окончании песни, вставая с тахты, чтобы повесить на стену инструмент.
От лёгкого удара деки о стену, гитара нежно двенадцатиструнно вздохнула, а моя остановившая этот нейтральный звук ладонь прижала натянутые стальные гитарные нервы. Я обернулся и тут же упёрся взглядом в мою золотоволосую Венеру, близко и неслышно подошедшую ко мне. Снизу вверх на меня прямо смотрела совершенно взрослая женщина. На миг мне показалось, что время умчалось вперёд, и Полинке уже далеко за двадцать.
– Пашенька, – сказала она тихим, никогда ни до, ни после не слышимым мною тоном, – я никогда тебя не предам. Я лучше умру, но не предам тебя!
Не придал я тогда большого значения этой её фразе, посчитав обычным лирическим преувеличением, некой гиперболой, позволяющей более полно выражать языковыми средствами чувства. Юность! Неопытность! Прежде, чем я что-то ответил, она вдруг непостижимо преображающим для меня её внешность способом превратилась обратно в почти семнадцатилетнюю девушку и весело чмокнула меня в губы.
– Ага, я в ванную, – улыбнулась она и, едва касаясь босыми ножками пола, словно лесная нимфа, выбежала из комнаты.
Я поспешил за ней, и мы оба забрались в белый эмалированный чугун. Ополоснувшись водой, Полинка быстро вытерла нас полотенцем и загадочно призывно посмотрела мне в глаза.
– Пашенька, а у тебя есть ещё эти штучки? Прямо сейчас?
О! Как же был прав Казанова! Женщины, обделённые природой кричащей красотой, прекрасные любвеобильные любовницы. И Полинка была яркое тому подтверждение. Я подхватил свою золотую богиню на руки и отнёс обратно на тахту, чуть покружив по комнате под её хрустальный смех…
Когда мы одевались, я отметил, что внешне моя одноклассница стала краше, в ней объективно что-то изменилось. Она будто прозрела и стала совершенно иной. Полинка распустила свою косу, расчесала гребешком, вынутым из своей школьной сумки, и принялась ловко заплетать.
– Позволь, я попробую сам, – попросил я, впервые с удовольствием заплетая девичью косу, хоть и знал, как это делается.
Полинка безропотно застыла спиной ко мне, пока я аккуратно накладывал один жгут волос на другой. Ей явно было приятно, что за ней ухаживают и что делаю это именно я. Всякий раз все наши встречи наедине начинались даже не прелюдией, а по своей сути совсем обыкновенным действием – я тихонько стаскивал с кончика её огненно-золотой косички бархатную резиночку, удерживающую тугое плетение чуть вьющихся волос, и пальцами расправлял локоны моей Венеры. И заканчивалось всё также уходом за волосами моей Полинки, возвращая прежний вид косички с закрепляющей её бархатной резиночкой, всё время норовившей куда-то исчезнуть. В тот первый раз из моей квартиры выходила другая Полинка, женственная, красивая, улыбающаяся и уверенная в себе.
Автор: Сергей Орст
Подписываясь на канал и ставя отметку «Нравится», Вы помогаете авторам.