Дождь барабанил по подоконнику уже четвертые сутки — монотонный, назойливый, как неотвязная мысль. Стекло дрожало под ударами капель, а по раме стекали мутные ручейки, смешиваясь с грязью. Артём сидел на краю кровати, в полумраке комнаты, сжимая в руках телефон так крепко, что пальцы побелели.
На экране — последнее сообщение: «Бегу, уже выезжаю!»
Он провёл большим пальцем по стеклу, будто мог стереть эти слова, отмотать время назад. Четыре месяца. Четыре месяца он просыпался с одной и той же мыслью, как с ножом приставленному к горлу: «Если бы я тогда позвонил… Если бы сказал: "Останься, не езди сегодня"…»
Но он не позвонил. И теперь это сообщение висело в телефоне, как приговор.
В коридоре раздался резкий звонок в дверь. Артём даже не пошевелился.
— Артём! Открой, чёрт возьми! — за дверью бушевал Максим.
Голос друга пробивался сквозь шум дождя, настойчивый, раздражённый. Артём медленно поднялся с кровати, шатаясь, как пьяный. Голова гудела, в висках стучало, будто кто-то методично бил молотком по наковальне. Он дошёл до двери, повернул ключ.
Дверь распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся Максим — в промокшей насквозь куртке, с пакетом из аптеки в одной руке и пакетом продуктов в другой. Вода стекала с его капюшона на пол, образуя лужицу.
— Ты похож на зомби, — выдохнул он, переступая порог. — Когда ты последний раз ел?
Артём промолчал. Максим прошёл на кухню, бросил пакеты на стол и тут же распахнул холодильник. Пусто. Только бутылка минералки, три банки пива и заплесневелый кусок сыра.
— Всё, собирайся. Едем ко мне.
— Отстань.
— Нет. — Максим резко обернулся. — Я уже один раз промолчал, когда ты отказался идти к психологу. Теперь хватит.
Артём отвернулся, уставившись в окно. По стеклу струились капли, искажая свет уличных фонарей в причудливые блики.
— Мне не нужна помощь.
Максим замер на секунду, сжал кулаки, потом резко выдохнул и швырнул на стол пакет из аптеки.
— Жаропонижающее. В контейнерах — еда. Вызывай скорую, если станет хуже.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что дрогнули стены. Артём закрыл глаза. В ушах звенело.
А за окном, не переставая, стучал дождь...
Температура подкралась к нему, как вор. Сначала лишь легкий озноб, который Артём списал на промокшие кроссовки — он всё ещё носил те самые, в которых стоял под дождём в день похорон. Потом дрожь, пронизывающая до костей, заставившая натянуть на себя два свитера — её серый, с оленями, и синий вязаный, всё ещё пахнущий её духами, сладкими и терпкими, как осенние яблоки.
К полуночи жар стал невыносимым. Артём метался в постели, сбрасывая одеяло и тут же натягивая его обратно. Потолок над кроватью дышал — трещина, которую он так и не заделал, пульсировала, извиваясь, как живая змея.
Из кухни донесся звон разбитого стекла.
— Максим? — голос его звучал хрипло, будто пересохшее горло было набито пеплом.
В ответ — лишь завывание ветра в щелях старых рам.
Тени в углу комнаты сгустились, приняв очертания женской фигуры. Артём зажмурился, но когда открыл глаза, она стояла уже у кровати — босая, в том самом голубом платье, в котором...
— Ты промокла, — прошептал он, замечая, как капли стекают с её волос на одеяло, не оставляя следов.
Алина улыбнулась той особой улыбкой, которая всегда означала, что она знает что-то, чего не знает он.
— Всё промокло. Давай прогуляемся?
Её пальцы оказались удивительно тёплыми. Когда они сомкнулись вокруг его запястья, жар отступил на мгновение — и Артём провалился в тёмную воду, захлёбываясь, но без страха, будто наконец-то смог вдохнуть полной грудью.
Он очнулся на скамейке в Летнем саду. Странно — ноябрь, но вокруг цвели яблони, осыпая их белыми лепестками. Алина сидела рядом, заплетая в косу одуванчики, как делала каждое лето.
— Ты помнишь, как мы здесь... — начал Артём, но она перебила, поднеся палец к его губам:
— Слушай.
Где-то вдали играла шарманка — та самая, что исчезла с набережной десять лет назад. Пустые качели раскачивались сами по себе. В киоске с мороженым, где они всегда брали эскимо, не было продавца, но в воздухе витал сладкий запах вафельных стаканчиков.
— Где все? — спросил он, замечая, как его голос теряется в тишине.
Алина лишь пожала плечами и потянула его за собой к набережной. Её платье колыхалось в такт несуществующему ветру, а босые ступни не оставляли следов на мокром асфальте.
Они шли мимо памятников, которых никогда не было в реальном городе — бронзовый кот, свернувшийся клубком на постаменте, фонтан с застывшими в воздухе каплями, огромные часы без стрелок на ратуше.
— Смотри! — Алина указала на витрину кафе, где их отражения странно искажались. В зеркале Артём увидел себя — бледного, с лихорадочным блеском в глазах, лежащего в кровати. И рядом...
— Максим? — он обернулся, но на улице по-прежнему никого не было.
Алина сжала его руку.
— Тебе пора выбирать, Артём.
Они вышли на знакомый перекрёсток. Здесь всё было по-другому — мокрый асфальт, тусклые фонари, запах бензина и жжёной резины, въевшийся в память навсегда.
Посреди дороги стояла её машина — крыша смята, стекло водителя разбито, на руле — её сумочка, которую так и не нашли.
— Я не успела затормозить, — тихо сказала Алина, будто признавалась в чём-то незначительном.
Артём потянулся к двери, но она остановила его, прижав ладонь к его груди.
— Не надо.
— Но если я...
— Ты не мог ничего изменить.
За спиной раздался резкий гудок. На дороге появилась его старая "Лада" — та самая, что сейчас ржавела во дворе.
— Садись, — прошептала Алина.
Он почувствовал, как реальность начала распадаться. Яблоневые лепестки превращались в снег, голубое платье — в больничный халат, её лицо — в бледную маску.
— Я не хочу тебя терять! — крикнул он, хватая её за руку, но пальцы сомкнулись вокруг пустоты.
Она прикоснулась к его щеке — последнее, тёплое прикосновение.
— Ты и не потеряешь. Просто выбери жизнь, Артём.
Он очнулся от резкого света в глаза. Над ним склонился Максим, а за спиной — незнакомая женщина в белом халате, прижимающая холодный стетоскоп к его груди.
— Сорок градусов! Как ты вообще в сознании? — Максим вытирал ему лоб мокрым полотенцем, лицо его было бледным, а под глазами — тёмные круги.
Артём попытался сесть. На тумбочке лежал пакетик корицы — Алина всегда носила его в сумке, чтобы добавлять в кофе.
— Ты... ты звал меня? — голос его был хриплым, будто он не говорил целую вечность.
Максим замер, потом кивнул:
— Да. Три дня. Ты не открывал.
За окном, впервые за неделю, выглянуло солнце. Его луч упал на фотографию Алины — она смеялась, держа в руках букет одуванчиков.
Когда доктор Семёнова разрешила выходить, первым делом они поехали с Максимом к тому перекрёстку.
Артём положил на обочину связку одуванчиков и пакетик корицы.
— Спасибо, — прошептал он.
Где-то вдали заиграла шарманка...