Сашка неподвижно сидел за письменным столом и тупо глядел на пустой тетрадный лист. Он занимался этим уже неделю. Конец четверти неумолимо приближался, а сочинение не продвинулось ни на строчку. Ну и задала задачку литераторша!
— Чего страдаешь? — подошёл отец.
— Сочинение пишу, — мрачно ответил Сашка.
— Как-то у тебя не очень получается, — хмыкнул отец. — Кажется, это называется «боязнь чистого листа».
— При чём тут боязнь?! — взорвался Сашка. — Я тупо не знаю, чего писать! Вот ты можешь мне рассказать — какая жизнь была в Советском Союзе?
— Так вам про это сочинение задали? — отец задумался. — Вообще-то когда Союз развалился, я был младше, чем ты сейчас. Какая жизнь была? Да обычная — солнышко светило, трамваи ездили…
— А всякие там Гулаги и НКВД? — с надеждой спросил сын. — Ну или война в крайнем случае? Или мне что — про солнышко и трамваи писать?
— Какая ещё война? В Афганистане?
— Да нет же, с немцами!
Отец озадаченно почесал затылок.
— Какая-то у тебя каша в голове! Мы в пятнадцать лет умнее были.
Сашка обиженно засопел.
— Спасибо за помощь!
— Хватит дуться! Какой вопрос, такой ответ, — и, чуть подумав, отец предложил. — А ты у деда спроси, уж он-то Советский Союз должен помнить.
— Точно! — обрадовался Сашка. — Как я раньше не догадался! В выходные к нему съезжу.
* * *
Дед появлению внука обрадовался, но всё же поинтересовался:
— Чего это вдруг заявился? Вы обычно на Новый год да на дни рождения приезжаете.
Сашка сразу приступил к делу.
— Дед, мне в школе задали написать сочинение про Советский Союз, а я не знаю, что там писать. Ты мог бы мне рассказать, как всё на самом деле было?
— А что же я тебе могу такого секретного рассказать?
Сашка замялся.
— Ну не знаю. Биографию свою расскажи.
Дед отодвинул чашку с горячим чаем.
— Значит, записывай. Я, Иван Борисович, пятьдесят пятого года рождения…
— Нет, дед, так не пойдёт! — остановил его Сашка. — Ты лучше про войну расскажи.
— Так война за десять лет до моего рождения закончилась!
— Ну тогда про стройки социализма. Про то, как канал строили.
— Не, Сашка, я каналы не строил, — дед скромно улыбнулся, погружаясь в воспоминания. — А вот БАМ строил, да! Мы тогда как раз четвёртый курс закончили, и летом наш отряд поехал на БАМ, одним из первых.
Глаза у Сашки загорелись, он весь подался вперёд.
— Под конвоем, да? — спросил он, но дед не расслышал, а продолжил вспоминать.
— Значит, приехали мы, а там чистое поле. Ну то есть не поле, а тайга. Первым делом лагерь себе построили — бараки, столовую, баню.
— И вышки караульные? — подсказал внук, но Иван Борисович не обратил на него внимания, весь поглощённый воспоминаниями.
— Половина отряда лагерь строили, а вторая половина уже на дороге работала — трассу расчищали, деревья валили и вывозили. От рассвета до заката работали. Утром в рынду звонят… Знаешь, что такое рында?
И, не дождавшись от внука ответа, продолжил.
— Утром чуть ли не заморозки, а днём жара, и мошка одолевает. Но как-то легко всё переносили, молодые были. Днём наломаешься, а вечером в лагере танцы, а потом ещё гуляли почти до рассвета. Потом поспишь пару часов, и снова на трассу. Да… Вот там я с твоей бабушкой и познакомился.
Сашка недоверчиво поглядел на него, а дед позвал:
— Светлана! Где ты там?
Из кухни выглянула бабушка.
— Вань, чего тебе? — недовольно спросила она. — У меня сейчас пироги сгорят.
— Вот тут Сашка интересуется, как мы с тобой познакомились, — Иван Борисович кивнул на внука. — А ты помнишь?
— Помню, конечно! — улыбнулась бабушка. — Как ты на спор за кедровыми шишками лазил.
— Не, не, погодите! — замахал руками Сашка. — То есть вы добровольно поехали в Сибирь строить железную дорогу?
Дед усмехнулся.
— Там ещё конкурс был, кого попало не посылали! Так что я тебе ещё на два сочинения тут наговорю. Светлана, у тебя пироги готовы? — обратился он к бабушке. — А то у нас тут долгий разговор намечается.
* * *
Через неделю учительница литературы объявляла оценки за сочинения. Наконец дошла очередь и до Сашки.
— Семёнов — «два»! Саша, я от тебя такого не ожидала!
— А почему сразу «два»?! — вскочил Сашка. — Чего не так-то?
— Ты помнишь, какая тема сочинения была задана? — терпеливо спросила учительница.
— Конечно, помню! — с вызовом ответил Сашка. — Про жизнь в Советском Союзе.
— На примере произведений Александра Исаевича Солженицына, — напомнила учительница. — А ты даже не потрудился прочесть книги своего тёзки. Вот посмотри, как ты назвал своё сочинение.
Она раскрыла его тетрадь.
— «Один день Ивана Борисовича». Разве книга так называется?
— Иван Борисович — это мой дед! — обиженно заявил Сашка. — И я ему верю больше, чем вашему Солженицыну!
— Семёнов, перестань тут из себя диссидента строить! — повысила голос учительница. — Есть школьная программа, она утверждена министерством. Поэтому возьми свою тетрадь и к следующему уроку перепиши.
— А я вам чистый листок сдам, — ухмыльнулся Сашка.
— Это почему? — удивилась учительница.
— А потому что и так всё ясно! Вы же сами меня диссидентом назвали!
— Семёнов, не срывай мне урок! — учительница села за стол, раскрыла классный журнал и пробормотала под нос. — Навыдумывали учебную программу, тоже мне! Страна с непредсказуемым прошлым! Что же они, детей за дураков считают?
---
Автор рассказа: Дмитрий Леонов
---
Красная машина и платье от "Шанель"
Когда-то Наталья любила свою молоденькую тетку, боготворила даже. Мама ревновала, бесилась от такой любви. Мама на нее совсем не похожа. Она тучная была, мама, тяжелая. Черты лица крупные, яркие. Южный тип фигуры. Ей шли крупные серьги и красная помада. Ей вообще очень шел красный цвет. Красное на черном. Мама степенно двигалась, и говорила степенно, словно советская продавщица в советском магазине, взвешивала слова на весах и кидала их в покупателя. Тяжелые слова, как булыжник, но круглые, как арбуз. Художник писал бы маму маслом, крупными мазками: вблизи – грубая мешанина, издалека – человек.
Ирина, наоборот, легкая, изящная. Тонкие запястья и тонкие щиколотки. Серые глаза и бледная кожа. Ирина создана была для акварельных портретов. И речь тетки текла, мелодично журчала светлой речкой, бегущей в чащобе густой тайги. Слов было много, образных, красивых выражений, что так нравятся людям в стихах. С Ириной было интересно и легко. Она никогда не давила.
А мама – давила. Она походила на своего отца Николая, крупного, черного, угрюмого во хмелю, опасного и обманчиво медлительного. Ира – вылитая Анна, их мамочка, светлая и почти невесомая, как летняя пташка. Идеальный тип воздушной феи. Мужчины таких любили. Их нравилось оберегать, воспитывать и холить. Но Николай никаких нежностей к жене не проявлял. Жена должна работать и воспитывать детей. Вкалывать. Пахать. И не ныть.
Он бил ее смертным боем, ломал ребра и зубы и никогда не мучился чувством вины. Такой характер. Об этом молчали тогда, но с войны редко приходили здоровыми. Если не покалечат физически, обязательно изуродуют духовно. Единицы были нормальными. Единицы.
Воевали наравне. Николай ненавидел Анну, за то, что она была на фронте. Он считал это своеобразным клеймом. Прожил с ней столько, детей родил, ел из ее рук, спал с ней в одной постели и … ненавидел. Потому и, тяжко напившись в пятницу, бил ее нещадно за измену. За блуд. А Анна, отсидев с детьми в укрытии у вдовой соседки, возвращалась в субботу с утра, ставила перед мужем стакан водки и яичницу, и принималась за нескончаемые женские дела.
Потому Мама Натальи была угрюмой и суровой, в отца. А сестра ее – легкой и улыбчивой – в Анну, Натальину бабушку.
Как не любить Ирку? Как не доверять ей? Наталья не сомневалась, если бы (ну если бы) с матерью что-то случилось – ее обязательно забрала бы Ирина. Счастливей Натальи не было никого в мире, если бы…