Начальник политического отдела одного из подмосковных гарнизонов Виталий Иванович Буров возвращался домой из Москвы, и вдруг на Казанском вокзале его остановили звуки гармони и красивый мужской баритон.
Старенькая гармонь пела, куда-то звала, а бархатный голос, густой и сильный, выводил слова новой полюбившейся народу песни: «Эх, дороги… Пыль да туман…» Голос певца и гармони переплетались, возносили ввысь, куда-то звали, мучали и ласкали душу. Война ещё жила в душах людей, не забылась, прошёл только год, раны ещё не зарубцевались. Буров подошёл поближе, встал в круг слушателей.
Вьется пыль под сапогами —
степями,
полями, -
А кругом бушует пламя
Да пули свистят.
Впрочем, сапог у певца не было. И ног тоже — обе ноги ампутированы чуть ниже колен. Он сидел на тележке, сколоченной из досок, и подшипники заменяли колёса. Перед калекой лежала кепка, куда слушатели бросали мелочь. Сам он был одет в гимнастёрку, поверх неё старый пиджак. Глаза у инвалида войны голубые, а волосы льняные, плечи широкие, на вид ему лет двадцать пять. Будь у певца ноги, он был бы красивым и высоким парнем.
Песня кончилась, народ стал расходиться, певец занялся подсчётом милостыни.
Буров, присел перед певцом на корточки.
— Ну, и куда ты её? — Виталий Иванович имел в виду мелочь в кепке.
— Пропью. Куда её ещё? — ответил парень. — На водку и хлебушек хватит.
— Нищенствовать не стыдно?
— Поначалу стыдно было, потом привык. Я тракторист, дядя. А без ног — какой из меня тракторист? И невесте без ног я не нужен, а родных беспокоить не стал: зачем им со мной мучиться?
— Может быть, зря?
— Калека никому не нужен, дядя.
Гармонист застегнул гармонь, левая пола пиджака приоткрылась.
— Ого! — вырвалось у Бурова.
На красно-белой колодке красовался орден «Красного знамени», а за ним внушительный ряд медалей.
— Воевал, — просто пояснил парень.
— Где?
— В пехоте, и в партизанах пришлось.
— В плену находился?
— Нет. В окружение попали под Барановичами, в Белоруссии, вырвались, создали партизанский отряд. Потом воевал в регулярных частях. На Зееловских высотах тяжело ранило в ноги.
— Как зовут?
— Ну, Вовка Агеев. А тебе зачем, дядя?
— Я старше вас по возрасту и званию, — строго сказал Буров и приказал: — Доложить по всей форме.
— Старший лейтенант Владимир Игнатьевич Агеев.
— Вот это другое дело, — одобрил Буров. — А то «Вовка»… Слушай, старший лейтенант, мне в гарнизоне требуется комендант офицерского общежития и заведующий клубом. Документы имеются?
— Так точно. А клубом-то как заведовать?
— Разберёшься. Хор организуешь, сам петь будешь. Голос у тебя красивый, и играешь на гармони здо́рово. Комната в общежитии будет, зарплата. Ну? Согласен?
— Согласен.
Парень явно растерялся от такого неожиданного предложения.
— Но пить придётся бросить, не люблю, знаешь…
***
Так Вовка Агеев оказался в подмосковном гарнизоне. Комендантом он оказался суровым. Детские игры офицеров, где они скакали по коридору общежития на стульях, как на лошадях и размахивали табельным оружием, прекратились. Офицеры увлеклись созданием ансамбля песни и пляски, а пока он создавался, отдувался за всех Агеев. На Вовкины соло-концерты набивался полный зал в клубе. Вовка играл всё: и эстрадные песни, и арии из опер и оперетт, но больше всего любил народные песни.
— Откуда ты всё это знаешь, Володь? — спрашивали у него.
— Семья у меня дюже певучая. И отец, и мать много песен знали. Да и я, если услышу песню по радио или ещё где, то сразу запоминаю и подобрать на гармошке смогу.
— Ты с этой гармонью всю войну прошёл?
— Нет, моя дома. Эту мне главврач подарил, когда выписывался из госпиталя. Шофёра какого-то гармонь. Когда его машина загорелась, он бросился не себя спасать, а в первую очередь гармонь. Гармонь спас, а себя вот нет, умер в госпитале от ран, и гармонь осиротела.
***
Тёплым июньским вечером Владимир сидел на скамейке у клуба со сторожем, дымили самосадом, говорили за жизнь. Из пятиэтажного серого дома, что напротив клуба, вышли и сели на лавочку две седые женщины.
— Кто это? — спросил Владимир. — Я их раньше не видел.
— Понятное дело, ты тут и месяца не живёшь. Это мать с дочерью. Яков Моисеевич, муж Цицилии Абрамовны и отец Сары, всю войну переводчиком прошёл, а сейчас немецкий язык в школе преподаёт и математику с геометрией. А Цицилия Абрамовна младшие классы в школе ведёт. А у Сары мужа и сына немцы сожгли где-то в Белоруссии, с тех пор она молчит, как немая, и поседела вся. Врачи говорят — шок какой-то.
Володя покивал головой и, глядя на мать с дочерью, затянул песню, гармони у него не было, но песня и без сопровождения красиво звучала.
Не для меня придёт вясна,
Не для меня Дон разольётся.
Голос певца завораживал, Сара на лавочке у дома напряглась, как будто что-то вспомнила, потом встала и разъярённой фурией кинулась к Агееву.
— Ты, солдат, ты! — кричала она, — зачем ты спас меня? Лучше бы я умерла тогда со своим мальчиком!
Она упала в пыль перед солдатом и стала бить его кулачками по коленкам, а Володя пел, не обращая внимания на вопли женщины. Цицилия кинулась за дочерью, подняла её, стала гладить по голове.
— Сарочка, доченька, — причитала она.
Сторож побежал за врачами, благо, что в гарнизоне всё близко.
Сару увели, Агеев остался один. Он какое-то время грустно сидел на скамейке, потом ловко спрыгнул с неё на свою тележку и покатил в клуб. Вскоре оттуда послышались печальные звуки гармони. Оборвал их приход Цицилии Абрамовны.
— Спасибо тебе, солдат, и дочку мою прости. Тогда ты ей не дал погибнуть, а сейчас врачи говорят, что она скоро отойдёт от шока. А то ведь с тех самых пор как Илюшу немцы сожги, молчала. Ты помнишь тот день, Володя?
— Помню, тётя Циля, помню.
***
Летом 1942 года Владимир Агеев возвращался со своей группой партизан с задания через одну небольшую деревню, которая служила перевалочным пунктом партизанам. Деревушка находилась далеко от главных дорог и крупных населённых пунктов, и в неё стекалось со всех окрестностей еврейское население, бежавшее от чисток, устраиваемых немцами с самого начала оккупации. Но вот еврейские чистки докатились и до этих мест.
Только группа Агеева вошла в деревню, как в неё въехали каратели.
Нацисты и полицаи сгоняли в сарай всех более или менее похожих на евреев, не обращая внимание на пол и возраст, гнали стариков, женщин, детей.
Сара была проводником группы Агеева. Они укрылись от карателей через дом от дома Сары, и она услышала, как кричит её трёхлетний сын, и рванулась к нему, но Владимир удержал её.
— В подпол, Володя, в подпол, — скомандовала баба Маня, — не дай бог, каратели услышат.
— Я остаюсь здесь, — сказал своим бойцам Агеев, — а вы за нашими. Может, успеем спасти.
Каратели подпёрли двери сарая бревнами и подожгли его из огнемётов. Внутри обречённые люди дико закричали. Пламя завыло, раздуваемое ветром.
Сара билась в руках Владимира, пыталась вырваться, он зажимал ей рот рукой, а ей казалось, что из пламени её зовёт сыночек: «Мама! Мама!» К утру она перестала биться, успокоилась и, когда ушли каратели, и баба Маня открыла подпол, карие глаза Сары были абсолютно пустые, она не понимала ни где она, ни что с ней. Мать её, тётя Циля, оказалась жива, её тоже успели спрятать, но Сара не узнавала никого. В том сарае сгорели сын Сары, её свекровь и свёкр.
Партизаны не успели прийти на помощь, каратели ушли раньше. Агеев курил на крыльце бабы Мани. Тётя Циля успокаивала дочь, а Сара была как каменная.
— В отряд её надо, — сказал Володя, — здесь опасно. И тебе, тётя Циля.
Цицилия покачала головой, отклоняя предложение.
— Володь, ну какой отряд? — вздохнула баба Маня. — Посмотри на неё. Не в себе она. Вишь, когда сюда, до деревни добирались, Сарочки муж погиб, а через год, вишь, сын. Идите, догоняйте этих гадов, поквитайтесь.
— Поквитаемся, — пообещал Агеев и немного мрачно запел вполголоса, видно душа требовала:
Не для меня придёт вясна
Не для меня Дон разольётся…
— Володя, накличешь ты беду на себя этой песней.
— Да ну, баб Мань, какая беда, это просто песня.
И он запел дальше. Сара вздрогнула от этой песни, посмотрела на певца, захотела разрыдаться и не смогла.
Агеев поспешил догнать отряд. Партизаны пошли через лес, наперерез карателям.
***
Через две недели Сара нашла Владимира на той же скамейке у клуба. Села рядом.
— Ты прости меня, Володь. Накричала… Спас ты меня тогда, но жить не хочется.
— Да оно понятно, да только жить надо. Дети у тебя ещё будут.
— Кому я нужна, вся седая, морщины… а мне ведь двадцать пять лет всего. Сколько мужчин полегло, а девки и моложе меня имеются.
— Волосы у тебя были красивые, иссиня-чёрные, как в романах пишут. Волосы и покрасить можно, а вот ноги у меня никогда не вырастут. Как вы сюда попали-то из Белоруссии?
— Не знаю. Я с того дня ничего не помню.
— А догнали мы тогда тех карателей, ни один не ушёл. Полицаи сдались сразу, просили не убивать, в ногах валялись, плакали, себя жалели. Детей, баб да стариков заживо сжигать не жалко, а тут «пожалейте». Тьфу. Убивать противно было.
— Как же ты ноги потерял, Володя?
— Да как… Обидно, что и ранение-то… ну не пустяковое, но и не очень-то и тяжёлое, средней тяжести. У нас в отряде доктор был старенький, ещё царя помнил, так вот, он утверждал, что раны должны на воздухе быть, от этого они лучше заживают. И правда, в отряде гангрены не наблюдалось. А в военном госпитале мне повязки накладывали с мазью Вишневского. До чего же она пахнет противно. Я думаю, что из-за этой мази раны загноились… гангрена, ампутация.
Сара прошептала что-то жалостливое на своём языке и горячо обняла солдата.
***
Владимира и Сару с тех пор стали часто видеть вместе: то они на лавочке сидели у клуба, то вместе гуляли по улице. «Какая красивая пара», — говорили в гарнизоне и как будто не замечали, что рядом с седой двадцатипятилетней вдовой катит тележку безногий калека. Людям казалось, что идёт молодая женщина, а из-под косынки у неё выбиваются иссиня-чёрные волосы, а рядом с ней высокий широкоплечий парень на своих ногах.
На смотр художественной самодеятельности в гарнизон прибыл из Москвы генерал-лейтенант Чернышов Василий Иванович. Концерт ему очень понравился. После концерта Чернышов, командир гарнизона и Буров решили распить бутылочку коньяка в кабинете командира гарнизона.
— Хор — это вы здо́рово придумали, — сказал генерал-лейтенант, закусывая коньяк лимоном с сахаром. — Надо будет распространить ваш опыт. Очень много калек после войны. Нищенствуют. Это не есть хорошо. Наверху есть мнение, определить всех инвалидов войны, что побираются на улицах, в госпитали санаторного типа. Тяжело, сложно, но надо. Страна в развалинах, помещения под это ещё найти надо и обустроить. Но зато там будет уход, трёхразовое питание, работать обучим, кого можно.
— Это на какую же работу их обучат без рук без ног?
— Без рук сложнее чему-то обучить, а без ног можно. Сапожником, например. Будет в будке сидеть, обувь гражданам чинить. В будке сидеть — ноги не нужны. Будем развивать частное кустарное производство, артели инвалидов. А без одной руки — учительствовать сможет. Сложно с теми, у кого ни рук ни ног нет, но таких мало. И петь в хоре — для них это выход.
— Агеева у нас не заберёте?
— Зачем? Он у вас устроен.
— Тогда помогите ему, Василий Иванович. У него тут любовь в гарнизоне, распишутся, наверное, скоро. Протезы бы ему, он орденоносец всё-таки. Орден Красного знамени.
— Ну, Виталий Иванович… за протезами очередь, герои Советского Союза стоят. За что орден?
— Мост железнодорожный он со своей группой в сорок втором году взорвал, стратегического значения. Немцы уж очень лютовали за этот мост. А потом перед самой Курской дугой они его ещё раз вывели из строя. Наши бомбардировщиков на него навели, да так, что на мосту эшелон с «Тиграми» застрял. Вытащить их оттуда немцы не сумели.
Василий Иванович помрачнел, нахмурил брови.
— «Тигр» сильная машина. Он, гад, на два километра бил, лобовую броню пробивал. А мы его только с километра и в борт. Это хорошо, что эшелон с ними застрял, много жизней сохранили.
— Вот, товарищ генерал-лейтенант, такому герою, как Агеев, помочь надо. А что касается «Тигров», не помогли они фашистам, это мы в Берлин вошли, а не они в Москву.
— Это факт. Ладно, поможем вашему герою.
***
Осенью Владимир и Сара расписались, гарнизонное начальство Владимиру подарило баян, Саре — отрез на платье и ещё немецкий столовый сервиз. А после Нового года Агееву пришёл вызов из Москвы — очередь у него подошла на протезы.
И следующим летом Сара катила перед собой коляску, из-под косынки у неё выбивались иссиня-чёрные волосы, а рядом с ней почти на своих ногах шёл её муж, Владимир Агеев.
---
Автор рассказа: Анатолий Гусев
---
Мышенька моя ненаглядная!
На обед захотелось картошки. Отварной молодой картошки, посыпанной укропом. И жирной селедки, икряной, свежей, политой душистым подсолнечным маслом. И лучок сверху тоненькими колечками. И плошка кисло-сладкой капусты. И хлеб – мягкий, пористый, теплый.
Или… нет. Лучше приготовить перцы фаршированные, тушеные в сметанном, с чесночком, соусе. Вся кухня пропахнет ядреным чесноком. Весь подъезд. Соседи глотают слюнки! А ты, такой, черпаешь ложкой горячий соус, и в рот. И когда закончишь с мясистым, свежим, сочным перцем, с удовольствием подберешь остатки сметаны куском хлебца. М-м-м-м, вкуснота!
Не… с перцами возиться лень. А если…
А если сварить макароны, а потом красиво разложить по тарелкам, посыпать тертым сыром или накрошить туда брынзу, а потом полить оливковым, нет, лучше кунжутным маслом? И рядышком примостить черри, сладкие, как мед? В шкафу найдутся и кунжутные семечки – щедро рассыпать их на блюдо! Великолепно! Итальянский вкус! Брависсимо!
А, может быть, взять по куску мяса, отбить его слегка, обвалять в рубленых сухарях и сразу – на чугунную сковороду? Мясо скворчит, образуя аппетитную корочку. Быстренько перевернуть его, подождать три минуты, посолить и поперчить, а потом дать минутку отдохнуть. К мясу подать простейший салат из огурцов и помидоров в маринадной (соль, сахар, уксус, масло) заливке. Вах! Мужское, сытное блюдо! А запах, ёлы палы!
Все, что угодно, только не сосиски, магазинные пельмени и магазинные же котлеты. Этого «добра» Харитонов Витька наелся «по самое не могу»! Он потому и кухарить начал, что уже больше не желал питаться всяким мусором, которым Лорка его кормила. Не из вредности так получалось. Просто она не умела готовить. Не научили. Лоркина мама всю жизнь кормила мелкую Лариску всякой бурдой. А то и совсем не кормила.
Не то, что бы она безрукая была или ленивая, просто душа не лежала к кухне. Не было любви у нее к готовке. Этой любви не научишь в техникуме, это в крови должно быть. Когда любишь, хочется не только обнять, но и накормить. А Лоркина мамаша любить не умела. Она вообще жила автоматически: подъем – работа – дом – сон. И еще жалуется на бывшего мужа, что ушел от нее. И на дочку, что сбежала от мамы в двадцать шесть лет.
От нее все сбегали. Даже кошки. Даже цветы не хотели проживать вместе с Антониной Ивановной Мышкиной. Редкостный вампир. Она часто звонит Харитоновым. Позвонит, попыхтит в трубку и начинает ныть. Ноет монотонно, тягуче, долго. Все у нее плохо, вечно «не слава Богу», крокодил не ловится, не растет кокос. Лорка терпеливо слушает, а потом глотает таблетки от головной боли.
Из-за этого Витя отказался от домашнего телефона. По мобильному ныть дорого. А со временем, когда связь подешевела, Тоня вновь «ныла» по часу, пользуясь выгодным тарифом.
Почему-то он знал, что у Лорки именно такая мама и никакая другая.
Витя познакомился с Ларисой на работе. У Ларисы была какая-то невнятная должность, дурацкая фамилия, так подходящая к ее образу, серенькая, незаметная, робкая. Зарплата – слезы, но Лорка держалась за свою работу мертвой хваткой, потому что ужасно боялась перемен. Она вообще всего боялась. А еще Лариса постоянно мерзла, и ее носик краснел от малейшего температурного колебания к минусовым значениям.
Так и сидела бы вечно Лариска-крыска в малюсеньком своем кабинетике, похожему на конуру, кутаясь в толстой вязки кофту, если бы не Витя. А он, в отличие от хиленькой, почти прозрачной девы, имел здоровый вид, двухметровый рост и мощные мускулы. Однажды зашел в Ларискину конурку, чтобы подписать путевку и… пропал.
Ма-а-а-а-ленькая…