Странное дело, один из парадоксов (или отличительных особенностей) Николая Гоголя как писателя, надо признать, заключается в том, что его манера письма, авторский стиль всегда включали элемент иронии и подтрунивания, лёгкой насмешки над всем, о чём бы он ни писал.
Но мы, кажется, несколько отклонились от темы воспитания и ещё больше ушли от разговора о праздных размышлениях Манилова. Надеюсь, теперь вы согласитесь со мной, что творческий почерк Николая Гоголя, его ироническая манера письма ещё не дают оснований для превращения иронии в составляющий и характерный элемент гоголевской сатиры, хотя, по мнению некоторых литературоведов, и «создаёт для читателей известные трудности в уяснении позиции автора, его взгляда на изображённый предмет».
Затрудняет ирония читательское восприятие или нет, не берусь судить, но не могу пройти мимо суждения самого Николая Гоголя об иронии. «У нас у всех много иронии, — писал он. — Она видна в наших пословицах и песнях и, что всего изумительней, часто там, где видимо страждет душа и не расположена вовсе к весёлости».
Ирония, таким образом, воспринимается Николаем Гоголем как составляющая общего мировидения русского человека, ирония несёт в себе самый дух народа, в соответствии с которым писатель и формировал свой художественный язык, ставший воплощением его взглядов на мир и на современность и, судя по всему, совпавший с психологией самого Николая Гоголя.
Традиционно «маниловщина» преподносится как сатирическое обобщение явления, в каком совместились мягкость и слащавая любезность с откровенной жестокостью к людям крепостника Манилова. Хотя я, право слово, затрудняюсь привести здесь какие-либо строки поэмы, из которых явствовала бы эта самая жестокость. Ну да советская школа литературоведения разрешала проблемы и потруднее. Вы сами посудите: Манилов — помещик? Да! В более двух сотен изб сколько крепостных живёт? Почитай, вся тыща! И чтобы такой эксплуататор не был жесток? Быть такого не может. По определению. Крепостник — значит жесток!
Правда, некогда Константин Аксаков, ещё до Виссариона Белинского, заметил, что Николай Гоголь, на его взгляд, отнёсся к Манилову «без всякой досады, без всякого смеха, даже с участием», чем вызвал суровую отповедь неистового Виссариона. И поделом. Потому как всякие там частности: жесток — не жесток, это всё лирика. А тут решается вопрос политики, который советские литературоведы в отношении классово чуждого элемента вослед Виссариону Белинскому, Николаю Добролюбову, Николаю Чернышевскому всегда решали однозначно: виновен!
