Близится 2045 год и больше всех его ждёт последний оставшийся в живых победитель,118-летний ветеран ВОВ — Дмитрий Максимович Орешкин...
Начало рассказа здесь:
— Дед!!! — сообразив, что его разыграли, Матвей вскочил со стула и принялся бегать по кухне, с трудом сдерживая желание остановиться и затопать ногами, как поступал будучи маленьким, если его выводили из себя.
— Что «дед»? — не скрываясь, захохотал Орешкин. — думаешь, тебе одному можно подшучивать над старым человеком? Как бы не так! Видел?
И, скрутив кукиш, горделиво продемонстрировал его Матвею.
Вот так они и зажили вместе — перемежая быт солёным мужским юморком и постоянными подколками.
Правда с «девками» Матвею не очень-то везло: каким-то образом, Дмитрию Максимовичу удавалось так раскрутить его подруг на откровенность, что после этого их совсем не хотелось видеть.
Однажды, не вытерпев, он даже высказал деду по этому поводу претензии. В ответ тот удивился:
— Ну ты даёшь. Я же их не выгоняю. Нравится — занимайтесь чем хотите.
— Ага, — совсем по-детски вздохнул Матвей. — После твоих разоблачений я на них и смотреть не могу.
— Ну, это не моя вина. Почём я знаю, отчего тебе нравятся дуры и стервы? Может, материнские гены? Она вон тоже, за жлоба вышла. Ты учись студент, пока я живой. Помру, кто тебе ещё глаза раскроет? Только жизнь. А это больно.
— Ой, давай вот только ты снова не будешь о смерти? Честное слово, надоел.
— Гля, балбес. Ты что, вообразил — я бессмертный? Помру, как пить дать. Открою секрет: я просто по молодости себе установку дал. Случайно. Как это сейчас говорят — запрограммировал сам себя. Решил, что обязательно встречу столетие Победы. На параде пройдусь. Сам, своими ножками. А там и помереть можно.
От этого признания у Матвея ёкнуло сердце. Парад в честь столетия! Как скоро!
Этот разговор произошёл летом две тысячи сорок третьего года, за два года до векового юбилея победы. А зимой сорок четвёртого Дума издала новый указ, законодательно отменив и парад, и все празднества приуроченные к этому дню.
Дед был в ярости. Он метался по квартире и, потрясая кулаками, ругался по-чёрному, матом — чего раньше никогда себе не позволял.
Матвей втихомолку малодушно радовался — ему тогда почему-то казалось, что если не случится этого проклятого парада, то старик будет жить вечно.
— Дед, да успокойся ты. На что тебе этот парад дался? Кто на него пошёл бы кроме тебя? Никого и в живых-то не осталось! Зато нас наконец-то приняли в Евросоюз. Сам понимаешь, не толерантно немцам тыкать в нос этим парадом.
— Ах, не толерантно! — старшего Орешкина аж перекосило от бешенства. — Дурак, ты Матюха. Как есть, дурак. Как ты понять не можешь! Пока люди помнят о своих ошибках, есть шанс, что они их не повторят. Забыли — всё. Пиши — пропало. Уже больше двадцати лет я сталкиваюсь с тем, насколько искажено у молодёжи понимание этой войны. «Ой! Ну, победили бы нас — жили бы сейчас в Германии. Были бы культурными и богатыми, как немцы». Ага. И кто же вам мешает быть культурными? Жили бы в Германии — да. Но примерно так же, как индейцы живут в США. Не толерантно, говоришь ты! Хок-кей! Что же тогда в Америке чернокожие до сих пор белым тычут в морды своим рабским прошлым? Это же не толерантно! Чем виноваты перед ними современные Джо и Мэри Смиты? У них же, говоря твоими словами, и рабов-то не было! Однобокое понимание о толерантности у современных людей, не находишь?
Всю эту гневную отповедь Матвей слушал как пришибленный, молча. Впоследствии к этому разговору они больше не возвращались, но именно после него дед слегка отдалился. У него появились какие-то тайны, он стал то и дело где-то пропадать, к нему постоянно приходили разные люди. Он бывал то задумчив, то взволнован и возбуждён… И наотрез отказывался объяснять причины своего странного состояния Матвею.
Так прошёл ещё год — весну сменило лето, затем осень, в который раз наступила зима…
Читать окончание рассказа:
