Сегодня 2 июля, как оказалось – день рождения чернокожего певца, чьи две простые, как его имя (Джимми Джонс), песенки очень точно отражают эпоху, когда многие вещи еще не получили развития, и в них обитал особый дух, чья власть с годами лишь окрепла, хотя это власть над отдельными личностями, а не над вкусами масс.
До появления цифровых сборников старого материала многое можно было услышать один единственный раз, да и то фрагментарно, чаще всего по радио, или в перепетой, осовремененной версии.
Handy Man в замедленном темпе перепел Джеймс Тэйлор, а версию Дэла Шеннона напевал мне один филолог-американец, но до самого оригинала я дорвался, выдумывать не буду, наверное уже при Горбачеве.
Good Timin’ повезло больше. Один человек успел ее перебросить с эфира на ленту в лучших традициях шестидесятых годов, подкараулив, как тогда поступали, на короткой волне, предусмотрительно прибрав в начале уровень записи, чтобы песня как-будто выплывала из хаоса и небытия, а не резко - серпом по яйцам врывалась не с начала.
Грамотные люди так делали, и в этом был свой кайф – годами угадывать утраченное вступление к шлягеру, который уцелел не целиком.
В данном случае это не было подарком с небес. Это в прямом смысле был подарок от Азизяна.
Результат его поездки к дядьке в Хмельники – трехсотка восточно-германской ленты ORWO, экономно на девятой скорости от начала до конца заполненная дядькиными трофеями с эфирной тропы.
Фирма начиналась не сразу - были какие-то леткисы и сиртаки, песни на румынском, но ближе к середине первой стороны вдруг с большим зашкалом, дядька явно в восторге вывернул уровень, врубалась Дасти Спринфилд, за нею “Хэнки Пэнки” в исп. Томми Джемса – всё это не с начала, но в особой атмосфере актуального времени.
Вторая сторона была еще солидней: необычайно гулкие и забойные Jail House Rock и Reddy Teddy, минут пятнадцать раннего Хейли, какой-то белый чувак – Томми Сэндс, как оказалось, с хвостиком Maybelenne, и главное сокровище – Living Loving Doll Клиффа с потрясающим эхо и всеми инструментами наверху.
По этой вещи я мысленно выстраивал идеальный саунд танцевального состава.
В общем будь я человеком поколения дядьки, я бы сказал не бобина, а “золотая богиня”, чьим поиском в те дни бредила масса пьяных советских голов.
Кому и для кого он всё это выписывал, “молча слушая транзистор”, в момент самих записей ответить ему было трудно.
Немецкая лента рвалась редко, она была прочна как горб или ящик Пандоры, который я в тот год часто слушал в исполнении Aerosmith, и загадочный безымянный “дядька” – составитель бобины, был еще жив. Он повесился гораздо позже.
Крепкая лента пошла по рукам, многое стало мне доступно в оригинале, и я, как мог, щедро делился старым репертуаром с ностальгирующими алкашами.
Один из них обратил внимание на завуалированное твистовое соло на рояле в песенке Анофриева “Будет солнце или туча”, с двусмысленным пиететом отметив – видал, как грамотно ввернул! Он сам лабал на клавишных.
Надо сказать, что советских песен в хрестоматии дядьки-висельника было всего две – подтвистованный Олег Анофриев, и, как ни странно, Миша Ножкин с историей мальчика, которые решил бежать, я подозреваю, что на Запад:
взял мешок ванильных сухарей,
но повстречался с папой у дверей
И понятно, шо ему от папы было, сардонически комментировал Азизян, не переваривая ни Анофриева, ни Ножкина.
Но бобину доставил и вручил честно и кому следует. Нам. То есть - мне.
Далее:
* Помада на камне
* После буквы "Л"
* Сочинение на вольную тему или Винил в тени Гоголя
