Капитан Василий Головнин в 1807 году отправился на Дальний Восток в исследовательских целях. Среди прочего, он собирался нанести на карту некоторые Курильские острова, которые до того оставались белым пятном для европейских мореходов. Продвигаясь на юг, он, разумеется, повстречался с японцами.
На его беду, недавно жители страны восходящего солнца имели неудачный опыт общения с господином Резановым и его подручными (об этом надо говорить отдельно, уж очень вопиющая история), и потому Головнина на всякий случай заманили в ловушку, схватили вместе с несколькими членами его команды и отправили на Хоккайдо.
Так летом 1811 года Головнин попал в плен, освободиться из которого он смог лишь осенью 1813 года, проведя в заточении более двух лет. Вернувшись на родину, он написал об этом книгу, весьма увлекательную (он и сам по ходу дела замечает, что будь там ещё и любовная линия, то получился бы настоящий роман), полную экзотики, неожиданностей, приключений (надо сказать, капитан уносил ноги не только от японцев, но и - с большим успехом - от англичан), но самое, пожалуй, замечательное в записках Головнина - его наблюдения за японцами, выдающие в нём очень внимательного человека. Он замечал многое - пусть и не всегда мог правильно оценить увиденное.
Читая записки Головнина, оставим свои пометки на их полях. Итак, он повстречал японцев, попытался с ними договориться о воде, дровах и провианте, но...
Поутру мы наливали последние наши бочки водой и не успели подойти ближе к крепости, а после ветер не позволил; между тем японцы выслали лодку, с которой делали знаки, что желают с нами переговорить. Я тотчас поехал к ним, но, подъезжая, увидел, что лодка, оставив на воде кадку, погребла назад. В кадке нашли мы все оставленные нами на берегу вещи и даже те, которые прежде они взяли в поставленной нами кадке. Хотел я ехать на шлюп, но японцы вдруг на берегу начали махать белыми веерами и делать знаки, чтобы я пристал к берегу.
То, что японцы вернули подарки - дурной знак. Для них обмен подарками - важная часть социальной жизни, практика, направленная на укрепление связей. На принятый подарок непременно надо сделать ответный. Вернуть подарок - значит, отказаться от каких-либо отношений, не говоря уже о дружбе. Тут бы Головнину насторожиться, но...
Лишь только мы вступили в крепость, то нас ввели в палатку, где против входа на стуле сидел их главный начальник в богатом шелковом платье и в полной воинской одежде, имея за поясом две сабли; через плечо у него лежал длинный шелковый шнур, на одном конце коего была такая же кисть, а на другом стальной жезл, который он держал в руках и который, конечно, служил знаком его власти. За ним сидели на полу его оруженосцы: один держал копье, другой ружье, а третий шлем. Второй начальник со своими оруженосцами сидел по левую сторону главного начальника, и также на стуле, только его стул был пониже; а по сторонам у них вдоль палатки сидели на полу, как наши портные, по четыре чиновника на каждой стороне, на них были черные латы и по две сабли за поясом.
Сразу видно, у кого какой статус: начальники выше, на стульях, подчиненные на полу. Сравнение с портными - от непонимания: эти «чиновники» в латах и с саблями - самураи, такие же дворяне, как и наш капитан. А сидеть, поджав ноги - обычная поза для любого японца.
При входе нашем оба начальника встали; мы им поклонились по своему обычаю, и они нам тоже; потом просили нас сесть. После первых приветствий и учтивостей они нас стали потчевать чаем без сахара, наливая, по своему обычаю, до половины обыкновенных чайных чашек, которые подносили на деревянных лакированных подносах без блюдечек.
Головнин и дальше много раз повторяет, что чай всегда был без сахара. Японцы и не пьют его с сахаром, который, по их мнению, портит вкус напитка. И не до конца наливают тоже не из жадности, а чтобы раскрылся аромат напитка, ведь он так же важен, как и вкус. Увы, чаепитием дело не ограничилось: русских моряков пленили.
В крепости ввели нас в ту же палатку, но ни первого, ни второго начальника в ней уже не было. Тут завязали нам слегка руки назад и отвели в большое строение, где всех нас поставили на колени и начали вязать веревками, в палец толщины, а потом еще связали тоненькими веревочками, гораздо мучительнее. Японцы в сем деле весьма искусны, и надобно думать, что у них законом постановлено, как вязать, потому что нас всех вязали разные люди, но совершенно одинаково. Кругом груди и около шеи вздеты были петли, локти почти сходились, и кисти у рук связаны были вместе; от них шла длинная веревка, за конец которой держал человек, таким образом, что при малейшем покушении бежать, если бы он дернул веревку, то руки в локтях стали бы ломаться с ужасною болью, а петля около шеи совершенно бы ее затянула. Сверх сего, связали они у нас и ноги в двух местах, выше колен и под икрами; потом продели веревки от шеи через матицы и вытянули их так, что мы не могли пошевелиться.
Искусство связывания - сибари - и правда чрезвычайно развито у японцев. Первоначально оно имело, скорее, военное предназначение (это искусство именовалось ходзёдзюцу), а сейчас используется больше в эстетических и околоэротических целях. Головнин посчитал связывание унизительным и неблагородным (отнеслись, мол, как к каторжникам), но японцы ничего такого не имели в виду: для них это было обычное дело.
Японцы часто предлагали нам кашу из сорочинского пшена и поджаренную рыбу; кто из нас хотел есть, тому они клали пищу в рот двумя тоненькими палочками, которыми и сами едят, употребляя их вместо вилок.
Самая что ни на есть типичная японская еда - отварной рис с рыбой, да и столовый прибор единственно возможный.
В половине ночи пристали мы к одному небольшому селению для перемены гребцов. На берегу разложены были большие огни, которые освещали несколько десятков японских солдат и курильцев, стоявших в строю. Начальник их стоял пред фронтом в богатом шелковом платье и держал в руке, наподобие весов, знак своей власти. Старший из наших конвойных подошел к нему с великим подобострастием и, присев почти на колена, с поникшей головой долго что-то ему рассказывал, надобно думать, о том, как нас взяли.
То, что подчиненный говорил с начальником, склонив голову - всем понятное проявление субординации; но есть нюанс: у японцев кто ниже по статусу, тот обязан опускать голову ниже. Позднее Головнин описывает, что японцы при виде своего губернатора кланялись так, что лбом почти касались пола, а тот отвечал им более лёгким поклоном - это всё о том же.
Шествие началось таким образом: впереди шли рядом два японца из ближнего селения, держа в руках по длинной палке красного дерева; должность их была показывать дорогу; они сменялись вожатыми следующего селения, которые встречали нас, имея в руках такие же жезлы, на самом рубеже, разделяющем земли двух селений; за ними шли три солдата в ряд, потом я; подле меня шли: по одну сторону солдат, а по другую работник, который отгонял веткой мух и комаров; сзади же другой работник, державший концы веревок, коими я был связан; за мною одна смена курильцев несла мои носилки, а другая шла подле оной в готовности переменить людей первой смены, когда они устанут. Потом вели господина Мура, за ним господина Хлебникова, там матросов одного за другим, точно таким же образом, как и меня, а наконец несли Алексея; весь же конвой замыкали три солдата, шедшие рядом, и множество разных прислужников: японцев и курильцев, несших вещи, принадлежащие нашим конвойным, и съестные припасы. Всего при нас было от 150 до 200 человек; у каждого из них к поясу привешена была деревянная дощечка с надписью, к кому из нас он определен и что ему делать.
Воистину, удивительная расточительность - восьмерых конвоирует чуть ли не не две сотни людей, как будто они какие-то важные персоны.
На дороге японцы часто останавливались отдыхать и всякий раз спрашивали, не хотим ли мы есть, предлагая нам сорочинскую кашу, соленую редьку, сушеные сельди и грибы.
Грибы, очевидно, шиитаке, которые японцы кладут в суп, а соленая редька - маринованный дайкон, традиционная их закуска.
Мы устали до крайности и едва могли переступать; но в носилках сидеть не было способу: они были так малы, что мы должны были сгибаться, а завязанные руки не позволяли нам переменить положения без помощи других, отчего нестерпимая боль разливалась по всему телу; притом мы шли по узкой тропинке, сквозь лес, почему носилки наши часто ударялись о пни, и как курильцы шли очень скоро, то всякий такой удар, причиняя сотрясение телу, производил боль еще несноснее, и потому минут по десяти ехали мы в носилках, а потом по часу шли пешком.
Головнин жалуется на неудобство, но для него всё же езда на носилках (в отличие от японцев) не самый привычный способ. Скорее даже почётный - несмотря на плен.
Японцы час от часу становились к нам ласковее. Узнав, что положенную в кадку картинку рисовал господин Мур, они просили его нарисовать им русский корабль; он потщился сделать им очень хорошую картинку и через это выиграл то, что ему ослабили веревки на локтях; но за то беспрестанно просили нарисовать им корабль. Работа эта была очень трудна, и господин Хлебников стал ему помогать, а я, не умея рисовать, писал им на веерах что-нибудь: все они нетерпеливо желали, чтобы у них на веерах было написано что-нибудь по-русски; другие из них приносили вееров по десяти и более вдруг, чтобы мы написали им русскую азбуку, или японскую азбуку русскими слогами, или счет русский, либо наши имена, песню или что нам самим угодно.
Надо иметь в виду, что для японцев умение писать - не просто навык, а нечто сродни искусству; то, что называется каллиграфия (по-японски - сёдо), для них не просто чистописание. Красиво написанные «буквы» (иероглифы) для японцев и есть произведения искусства, их вешают на стену и любуются ими.
Японцы было и матросов просили писать им на веерах, но крайне удивились, когда они отозвались неумением.
...Из чего можно заключить, что грамотность у японцев была шире распространена, чем у русских. Крестьяне (а матросы, конечно, из этого сословия) были тогда в России почти поголовно безграмотны. В другом месте Головнин сообщает, что и офицеры и солдаты японские любят читать, причем читают вслух, нараспев, как у нас псалтырь над усопшими (не стихи ли они читали?).
Меня ввели в коридор, сняли сапоги и вовсе развязали веревки, потом велели войти в маленькую каморку, отделенную от коридора деревянной решеткой.
Вообще, в японском жилище не положено находиться в уличной обуви. Видимо, мест заточения это тоже касается, вот и пришлось разуваться.
Описание их жилища навело на меня ужас: они были заперты в небольших клетках, сделанных одна подле другой, посреди огромного сарая, так, что клетки сии были окружены со всех сторон коридорами; вход же в оные составляли не двери, а отверстия столь низкие, что должно было вползать в них.
Кстати, низкий вход в комнаты бывает и в обычных японских жилищах, это не какая-то особая жестокость. Скорее дань традиции.
Мы дожидались более часа. Наконец в окно ближнего к нам строения назвали меня по имени (капитан Головнин; но японцы фамилию мою произносили почти как Ховарин) и велели ввести.
Увы, они и не могли произнести правильно, у них нет звука «л» и почти нет склеенных согласных (вроде «вн»). Так что его фамилию они произносили скорее: Горовунин или Горованин, Гараванин, как-то так. Страшно подумать, как бы они выговорили «Санкт-Петербург». Для сравнения: японцы, возвращённые на родину Резановым, звали его Рэсанотто.
Главный начальник сидел на полу посреди возвышенного места; по сторонам у него, немного назади, сидели два секретаря, перед коими на полу же лежала бумага и стояли чернильницы; по левую сторону у главного начальника сидел первый по нем чиновник, а по правую - второй; потом на левой и на правой стороне еще по чиновнику. Они сидели в таком положении, как у нас садится президент с членами, только у японцев не было стола и находились они шагах в двух один от другого. У японцев левая сторона имеет преимущество, так, как у нас правая; мы везде это замечали у них; а после они и сами то же нам сказывали, но причины сего обычая объяснить не могли.
Интересно, а русские смогли бы объяснить, почему у нас главной стороной считается правая? Некоторые обычаи настолько стары, что уже непонятно, откуда они взялись. Кстати, возможно, как раз из-за преимущества левой стороны и движение по дорогам в Японии поныне левостороннее, в отличие от всех других стран (кроме ещё одних оригиналов - британцев).
Устроив все таким образом, переводчик сказал нам, по приказанию начальника, указав на него, что это главный начальник города. Тогда мы ему поклонились по-своему, а он отвечал небольшим наклонением головы, опустив глаза.
Как и говорилось выше, чем значительнее чин, тем неприметнее поклон. Точнее, чем больше превосходство в чине.
После сего, вынув из-за пазухи бумагу, стал он по ней нас спрашивать; сначала спросил мои чин и фамилию, потом имя, а после отчество.
Вот это очень странный момент - ведь у японцев нет никаких отчеств, непонятно, зачем об этом спрашивать? Возможно, тут было какое-то недопонимание.
На ответ наш, из каких мы городов, японцы сделали замечание: почему мы служили на одном корабле, будучи все родом из разных городов?
Япония, как общество более архаичное по тому времени, сохраняла большую привязку к земле. Самурай, скорее всего, служил своему местному князю, а не уходил в чужие края (если не считать ронинов - бродячих воинов, оставшихся без хозяина). В России же место рождения уже не имело такого значения, служилого человека могло забросить куда угодно.
Потом японцы спрашивали имя нашего судна; а напоследок начальник сказал нам, что в бытность у них Лаксмана он имел длинную косу и большие волоса на голове, в которые сыпал много муки, а у нас волосы острижены, так не переменен ли в России закон? Когда мы сказали им, что уборы головные не входят в наши законы, то японцы засмеялись, немало удивясь, что на это нет общего устава.
Тут Головнин несколько слукавил. Еще недавно, во времена Екатерины без пудреного парика нельзя было обходиться, а при Петре и вовсе издавалось немало законов о внешнем виде подданных - и подчиняться им должны были все, от первого вельможи до последнего крепостного. В XIX веке таких строгостей уже не было, но для военных людей все же существовал свой четкий устав: как попало наряжаться они не могли.
После первого нашего свидания с градоначальником восемнадцать дней нас к нему не призывали и не объявляли, что с нами будут делать; но во все сие время каждый день поутру и ввечеру приходили к нам дежурные городские чиновники по очереди с лекарем и переводчиком, наведывались о нашем здоровье и спрашивали: не имеем ли мы в чем нужды; однако же, невзирая на такое их внимание, кормили нас очень дурно, и большей частью пустым редечным бульоном.
Не очень понятно, что это за бульон. Возможно, суп-мисо с мелко нарезанным дайконом. Обычный, традиционный японский суп. Но не самая наваристая и изобильная еда, конечно.
Когда Мур жаловался на дурное содержание и объяснял японцам, что при такой худой пище лекарство не может иметь действия, второй в городе начальник, по имени Отахи-Коеки, спросил, что русские едят в болезни. «Что лекарь назначит», - сказал Мур. «Однако же, что обыкновеннее?» - спросил он. «Курицу, сваренную в супе». Тогда Отахи-Коеки расспросил подробно, как русские делают такой суп, чтоб японцы могли сварить для нас подобную пищу. Мур рассказал все очень подробно, а он записал; но это было только для любопытства или в насмешку, ибо после о супе с курицей более мы ни слова не слыхали, а ели то же, что и прежде. Сей самый чиновник, один из всех японцев, нередко над нами шутил; он обещал нам мяса, масла и молока, говоря, что русские это любят, а чрез несколько дней в насмешку извинялся, что коровы еще ходят в поле.
Японцам, конечно, такие запросы (вареная курица, мясо, масло, молоко) казались странными и даже смешными. Молока и масла они совсем не употребляли, мяса ели мало, основу их питания составляли рыба, рис, соя. Они кормили русских своей обычной едой, не шикарной, но нормальной.
Ванну японцы сделали для нас в пребольшом чану, нагрев воду посредством вставленной в боку чана медной трубы с небольшою каморою вместо печки, в которой жгли дрова несколько часов сряду, пока вода не согрелась. Они нас посылали мыться по очереди, начиная с меня и до Алексея, и всех в одной и той же воде.
Японцы устроили русским свою баню - бочку фуро. Мыться всем в одной воде - никакое не унижение, а обычная практика, именно так японцы моются сами.
Японцы объяснение наше слушали со вниманием и на все говорили: «Да! Так!» Но сами смеялись и, казалось, ничему не верили.
Вот именно, у японцев принято на всё говорить «да», это жест уважения, соблюдение приличий, а не истинное согласие с собеседником. В любом разговоре японец время от времени поддакивает и кивает, просто чтобы показать, что он услышал сказанное собеседником и готов слушать его дальше.
Наконец, ввели нас в залу; тогда один из чиновников, старик лет семидесяти, бывший еще при Лаксмане употреблен к составлению русского лексикона, развернул перед нами пребольшой лист бумаги и начал оный читать. Из первых слов мы ничего разобрать не могли, но после поняли, что он воображает, будто читает по-русски: слова «россияне», «корабля», «огонь» и проч. показали нам, что он потщился сделать перевод на русский язык нашего дела. Мы не могли удержаться от смеха и сказали японцам, что тут мы ничего не понимаем, кроме небольшого числа рассеянных в разных строках слов; тогда все бывшие с нами японцы, да и сам господин переводчик начали смеяться от всего сердца и более уже нас не беспокоили сей бумагой.
Любопытно, что в описании Головнина японцы часто смеются, в том числе над самими собой. Неожиданное качество для такого, казалось бы, закрытого народа со склонностью к порядку и церемониям.
Поутру приходили к нам разные городские чиновники прощаться, все делали это церемониально: подойдя к каморке каждого из нас, приказывали переводчику сказать нам учтивым образом, что такие-то чиновники пришли нарочно с нами проститься, что они желают нам здоровья, благополучного пути и счастливого окончания нашему делу. Между тем нам по поясу повязывали веревки и выводили на двор, где ставили рядом, определяя к каждому из нас по солдату для караула и по работнику держать веревку. Сии приготовления худо соответствовали учтивости, с какою японцы с нами прощались; в другом случае можно было бы принять прощание их за насмешку, но нельзя было думать, чтобы все чиновники города согласились шутить над нами; притом мы уже начали привыкать к странностям сего народа.
Непривычное для русских, но весьма характерное для японцев сочетание церемоний и бесцеремонности. Доброго пути пожелать надо, но и связать как следует тоже надо.
Дорожное наше содержание ныне было такое же, как и на пути к Хакодаде, и кормили нас также по три раза в день. В сей части острова селения чаще и многолюднее; все здешние жители беспрестанно занимаются рыбной ловлей и собиранием морской капусты.
Морская капуста (нори) - традиционный продукт питания японцев до сих пор. Её сушат, потом по мере необходимости отмачивают и используют - в салатах, супах, в роллах, заворачивают в нее рисовые «пирожки» онигири.
Сверх того, имеют еще пространные огороды, особливо сеют великое количество редьки: целые поля засеяны ею. Японцы редьку варят в похлебке, как богатые, так и бедные люди; словом сказать, редька у японцев точно в таком же употреблении, как у нас капуста; а сверх того, они солят ее и подают к кушаньям вместо соли, кусочка по два, которые с рыбой или со всем тем, что хотят посолить, прикусывают понемногу.
Редька (дайкон) - действительно один из типичных японских продуктов. Её едят свежую, варят, маринуют. Маринованная редька, наряду с имбирем, одна из основных закусок на японском столе.
У японцев нет в употреблении носовых платков; они сморкают и плюют в писчую бумагу, которую для сего всегда носят с собою в книжке или за рукавами.
У японцев, оказывается, уже тогда были бумажные носовые платки!
Он говорил с великим чувством очень длинную речь, которую все присутствовавшие слушали со знаками глубочайшего внимания, и на лицах их, казалось, было изображено сожаление; видно было, что они речью сей весьма тронулись. Но когда наш Алексей начал нам переводить, то признался, что ему говорено так много и так хорошо, что он и половины не умеет таким образом пересказать, но постарается изъяснить нам только главное содержание речи. «Генерал говорит, - продолжал Алексей, - что японцы такие же люди, как и другие, и что у них также есть сердце, как и у других, а потому мы не должны их бояться и тужить; они дело наше рассмотрят, и если увидят, что мы их не обманываем и о своевольных поступках Хвостова говорим правду, то японцы нас отпустят в Россию, наделят пшеном, сагою и другими съестными припасами, а также одарят разными вещами; но между тем будут они стараться, чтоб мы ни в чем не имели нужды и были здоровы; а если в чем имеем нужду, как то в платье или в какой особенной пище, то чтобы не стыдясь просили».
Интересно, что японцы с одной стороны тщательно следили, чтобы русские не сбежали, а с другой относились к ним вполне доброжелательно, не стремились намеренно обидеть и помучать, и обещали, что если окажется, что русские ничего дурного не замышляли, то они их отпустят домой, да еще и одарят - такой приём и друзьям не всегда оказывают.
Между тем кормили в Матсмае гораздо лучше, нежели в Хакодаде. По обыкновению японцев, сорочинская каша и соленая редька служили нам вместо хлеба и соли; сверх того, давали нам очень хорошую жареную или вареную рыбу, свежую, а иногда соленую, суп из разной лесной зелени или похлебку, наподобие нашей лапши; часто варили для нас уху или соус с рыбой, или похлебку из ракушек.
Похлебка наподобие нашей лапши - очевидно, рамен, то есть пшеничная лапша в бульоне. Похлебка же из ракушек кажется экзотикой, но у нас на Сахалине тоже такую едят, как, наверно, и в других местах, где водятся эти моллюски.
Рыбу жарили в маковом масле и приправляли тертой редькой и соей.
Тут, конечно, ошибка: не в маковом, а в кунжутном масле, которое в ходу в восточных кухнях (в Китае, Корее, Японии). Оно имеет специфический аромат, который, видимо, напомнил русским мак.
Когда выпал снег, то стреляли для нас нарочно оленей и медведей, а иногда и зайцев. Самое же лучшее кушанье, по мнению японцев, было китовина и сивучье мясо.
Ни свинины, ни говядины, ничего такого среди японских блюд не было. Животные белки японцы получали из рыбы, морепродуктов, морских животных. Японцы до сих пор, например, не против поесть дельфинятины.
Притом японцы уверяли нас, что состояние наше постепенно будет улучшаться и со временем содержать нас станут весьма хорошо; а наконец, в довершение всех милостей, они нам позволят возвратиться в свое отечество. При сем разговоре японцы говорили нам, что, по их обыкновению, ничего нельзя делать вдруг, а все делается понемногу, почему и наше состояние улучшают они постепенно; да и в самом деле мы испытали, что японцы двух одолжений в один день никогда не сделают.
Эта обстоятельность выведет из себя кого угодно. Понятно, что японцев интересовало всё, потому что они очень мало знали о европейцах, тем более - русских. Но когда, скажем, невинный вопрос про ключ рождает цепочку про - сундук, вещи в сундуке, слугу, который отвечает за вещи в сундуке... - поневоле взвоешь.
Однажды принес он нам троим три картинки, изображающие японских женщин в богатом одеянии; мы думали, что он нам принес их только на показ, и для того, посмотрев, хотели ему возвратить; но он предложил, чтобы мы оставили у себя; а когда мы отказывались, то он настоятельно просил нас взять их. «Зачем нам?» - спросили мы. «Вы можете иногда от скуки поглядывать на них», - отвечал он. «В таком ли мы теперь состоянии, - сказали мы, - чтобы нам смотреть на таких красоток?» (которые, однако же, в самом деле были так мерзко нарисованы, что не могли произвести никаких чувств, кроме смеха и отвращения, по крайней мере в европейцах).
Думаю, не стоит пояснять, для чего используются такие «весёлые» картинки - что в Японии, что в других концах света. Но стандарты красоты везде разные, и японские красавицы едва ли могли прельстить уважающих себя русских офицеров - можете сами убедиться, поглядев на гравюры этого рода, их немало сохранилось: зрелище специфическое.
Но это было еще ничто в сравнении с трудностью, которую встретили мы при переводе, с такими толмачами, каковы были Алексей и Кумаджеро. Мы старались написать свою бумагу, употребляя в оной сколько возможно более слов и идиом, к которым Алексей привык, так что наше сочинение могло бы очень позабавить читателя своим слогом; но, со всем тем, мы не в силах были выразить мысли наши совершенно понятным образом для Алексея. Кумаджеро приступил к делу таким образом: сначала спрашивал у нас настоящий русский выговор каждого слова и записывал его японскими буквами над тем словом. Записав таким образом произношение слов целого листа, начинал он спрашивать, что каждое из них значит само по себе, независимо от других, и также записывал над словами японские значения. Вот тут мы довольно помучились: он был человек лет в пятьдесят, от природы крайне туп и не имел ни малейшего понятия о европейских языках и, я думаю, ни о какой грамматике в свете. Толковав ему об одном слове с полчаса и более, мы оканчивали, воображая, что он хорошо понял; но лишь только мы переставали говорить, то он нас в ту же минуту опять о том же спрашивал, признаваясь, что совсем нас понять не мог, и тем досаждал нам до крайности. Мы сердились и бранили его, а он смеялся и извинялся тем, что он стар, а русский язык слишком мудрен. Одно слово «императорский» занимало его более двух дней, пока понял он, что оно значит. Более же всего затрудняли тупую его голову предлоги; он вообразить себе не мог, чтобы их можно было ставить прежде имен, к которым они относятся, потому что по свойству японского языка должны они за ними следовать. Написав же значения слов, начинал составлять смысл, разделяя речь на периоды; тут представлялась новая беда и затруднения: ему непременно хотелось, чтобы русские слова следовали одно за другим точно тем же порядком, как идут они в японском переводе, и он требовал, чтобы мы их переставили, не понимая того, что тогда вышел бы из них невразумительный вздор.
Что называется - трудности перевода. Нелегко договориться, когда языки так несхожи, а переводить приходится с русского на японский через промежуточный язык айнов, где многих понятий (например, технических) вообще нет, и при этом оба переводчика - не великие мастера в этом деле. Чудо, как они вообще что-то перевели.
Он утверждал, что перевод его покажется неверен и подозрителен, когда в нем то слово будет стоять на конце, которое у нас стоит в начале. Наконец, по долгом рассуждении и спорах, мы стали его просить, чтобы он постарался привести себе на память как можно более курильских и японских речений, одно и то же означающих, и сравнил бы их, одним ли порядком слова в обоих сих языках стоят. Напоследок мы уверили его честным словом, что в некоторых европейских языках есть великое множество сходных слов, но писать на них так, чтобы слова следовали одно за другим тем же порядком, невозможно; а с русским и японским языками уже и вовсе нельзя этого сделать. Тогда он успокоился и начал переводить как должно: поняв смысл нашего перевода, подбирал японские выражения, то же означающие, не заботясь уже о порядке слов. Но когда случалось, что смысл был сходен и слова следовали одно после другого тем же порядком или близко к тому, то он чрезвычайно был доволен.
Для таких несхожих языков истолковать хоть что-то слово в слово - большая редкость. Конечно, приятно, когда удается перевести, почти ничего не меняя: счастье переводчика. Но это даже в родственных языках (как русский и белорусский) не всегда возможно.
У японцев огонь с очага и летом и зимой не сходит от утра до вечера. Они беспрестанно сидят около него и курят табак, как мужчины, так и женщины; а на очаге всегда стоит чайник с чаем.
А в России табак женщины тогда практически не курили, это был сугубо мужской досуг.
Он желал, чтобы сему чиновнику показали мы, каким образом европейцы носят свои шпаги и шляпы, почему оные и велел принести. Любопытство их и желание знать всякую безделицу до того простиралось, что они нас спрашивали, что значит, если офицер наденет шляпу вдоль, все ли их носят поперек, и всегда ли углом вперед или иногда назад. Они удивлялись и, казалось, не верили нам, когда мы им сказали, что в строю для вида и порядка офицеры носят таким образом шляпы, впрочем, кто как хочет, а в чинах и в достоинстве это никакой разности не показывает.
Японцы, с их тотальной регламентацией, конечно, ожидали услышать, что военные разного ранга носят шляпы по-разному. Что позволено генералу, не позволено капитану и так далее.
Нас всех тогда же с величайшею точностью смерили и рост наш записали; но этого было еще мало для любопытства японцев: они хотели послать наши портреты в столицу и поручили снять их Теске, о коем до сего времени мы и не знали, что он живописец. Теске нарисовал наши портреты тушью, но таким образом, что каждый из них годился для всех нас: кроме длинных наших бород, не было тут ничего похожего ни на одного из нас; однако же японцы отправили сии рисунки в столицу, и, верно, их там приняли и поставили в картинную галерею как портреты бывших в плену у них русских.
То, что японцы крайне неправдоподобно рисовали европейцев - это и правда так, достаточно посмотреть на сохранившиеся японские гравюры с изображением иностранцев: они там почти лишены индивидуальности, и главное их свойство - что они не похожи на японцев. Порой даже ловишь себя на мысли, что они представлялись им не совсем людьми, а какими-то демонами.
Мы трое в Европе считались бы среднего роста, но между японцами были великанами; матросы же наши и в гвардии были бы из первых, так какими исполинами они должны были казаться японцам?
В Европе средний рост тогда был выше (сейчас разница, наверно, не так велика). Возможно, это связано с диетой - японцы меньше употребляли животных белков (собственно, мяса).
У японцев есть фамильные имена и собственные, только фамильное имя они ставят прежде, а собственное после; например: Вехара есть фамилия, а Кумаджеро собственное имя; говорят же и пишут «Вехара Кумаджеро», при разговорах весьма редко употребляют оба сии имени; но одно какое-нибудь, как в фамильярном разговоре, так и говоря с почтением.
В общем, так и есть, если не считать, что обращаясь к человеку, к его имени добавляют то или иное «статусное» слово. Например, -сан (примерно соответствует нашему «господин»). А то, что фамилию они ставят всегда перед именем - не потому ли, что для них важнее общее, родовое, а не личное?
Мы охотно согласились, для собственной своей пользы, изъяснить им нравственные обязанности, которым учит христианская религия, как то: десять заповедей и евангельское учение, но японцы не того хотели; они нам сказали, что это учение есть не у одних христиан, а у всех народов, которые имеют доброе сердце, и что оно было от века и им давно уже известно. Но любопытство их более состояло в том, чтобы узнать значение обрядов богослужения.
Замечание, что не одни христиане добродетельны - как бы в укор европейцам: не стоит думать, что надо быть, скажем, православным, чтобы оказаться приличным человеком. При желании, это всем по силам.
Рассказал он нам следующее происшествие: японцы, продолжая несколько лет войну против курильцев, живущих в горах северной части Матсмая, не могли их покорить и решились вместо силы употребить хитрость и коварство, предложив им мир и дружбу. Курильцы с великой радостью на сие согласились; мир скоро был заключен, и стали его праздновать. Японцы для сего построили особливый большой дом и пригласили сорок курильских старшин с храбрейшими из их ратников, начали их потчевать и поить. Курильцы, по склонности к крепким напиткам, тотчас в гостях у новых своих друзей перепились, а японцы, притворяясь пьяными, мало-помалу все вышли. Тогда вдруг двери затворились, а открылись дыры в потолке и стенах, сквозь которые копьями всех гостей перебили, отрубили им головы, которые посолили и в кадках отправили в столицу как трофеи, доказывающие победу.
История про ложный мир японцев с айнами - это почище, чем в «Играх престолов». Наверное, что-то подобное можно найти в прошлом у многих народов: крови везде хватало. Но приятного мало, особенно, если ты сам сидишь в плену и не знаешь, что с тобой будет завтра.
Японцы Новый год празднуют целый месяц; но настоящее общее празднество продолжается только от новолуния до полнолуния, то есть две недели; в это время у них нет ни присутствия, ни работы, и ничем они не занимаются, а только ходят по гостям и пируют; в остальные же дни месяца трудолюбивые уже принимаются за работу. Новый год есть самый важнейший праздник в японском календаре. К нему шьют они обновы и делают великие приготовления, как у нас к Пасхе.
Удивительно, что по важности японский новый год Головнин сравнивает не с нашим аналогом (новый год в России, как ни странно, тогда был не особенно популярен) и даже не с рождеством. Пасха, выходит, была главным русским праздником?
Японцы несколько раз покушались уговаривать нас, чтобы мы выбрились, но не успели в своем намерении: мы твердо решились не удовлетворять пустым их прихотям.
Японцы, с их малой волосатостью, не большие поклонники бород, так что просьба побриться была не такой уж пустой прихотью. Наверное, им было неприятно видеть заросшие лица русских моряков.
Сверх того, губернатор тогда же прислал нам от себя фунта три или четыре сахарного песку и ящичек вареного в сахаре красного стручкового перцу, до которого японцы великие охотники.
Не приходилось слышать о таком излюбленном японском лакомстве, что ещё за варёный перец (скорее уж бобы), нет ли здесь ошибки?
Тут стояли три или четыре дерева и несколько пучков тростника, что все вместе японцы называли садом, когда показывали нам прелести нового жилища нашего, а лужу, в одном углу двора бывшую, именовали озером. Японцы великие охотники до садов и любят подражать природе. Прогуливаясь по городу, мы заходили на некоторые дворы, и на всяком почти находили, литерально сказать, судя по величине, лужу, обсаженную зеленью и деревцами, в середине коей две или три кучи земли представляли острова, на которых местами лежали каменья, изображающие скалы и утесы, а инде посажен тростник, на воде же плавали суда и лодки, весьма грубо сделанные.
Японский сад - вещь во многом символичная, возьмите хоть сад камней: дюжина булыжников на песке. Для европейца это всё странно. Слишком многое надо домыслить.
Карточная игра и шашки в большом употреблении между японцами; они любят играть в деньги и часто до нитки проигрываются. В шашки игра их премудреная, которой мы никак не могли дать толку: они употребляют пребольшую шашницу и около четырехсот шашек, которые ходят и берут в разных направлениях и разным образом.
Видимо, речь о го, эта игра и правда совсем не похожа на обычные шашки, хотя играют в неё почти такими же белыми и черными фишками (камнями).
Матросы наши играли в обыкновенные европейские шашки; японцы тотчас переняли игру сию, и она вдруг распространилась по всему городу, причем они выучились употреблять русские названия, в этой игре обыкновенные. Сии названия со временем, может быть, подадут какому-нибудь ученому мужу повод к заключению, что русский и японский языки происходят от одного корня!
Это замечание предвосхитило нашу современную «любительскую лингвистику» в духе Фоменко или Задорнова из серии: звучит похоже, значит, и происхождение слов разных языков одинаковое. И тут вдруг оказывается, что английское «good» произошло от русского «годен», а «sleep» от «веки слипаются». Об этой глупости хорошо и подробно писал известный лингвист академик Зализняк.
Когда мы ходили гулять, то очень часто японцы показывали нам свои храмы и часовни и даже позволяли в них ходить и все там рассматривать, без малейшего препятствия. В сем отношении они менее суеверны, нежели многие европейские народы; японцы сами нас приглашали идти в их храмы и все показывали, а после тут же, в дверях храма, сажали нас, потчевали чаем, сагою и давали курить табак, да и сами то же делали. Внутренность их храмов с первого взгляда весьма походит на католические церкви: таким же образом стоит иконостас, множество резных или вылитых фигур, больших и малых подсвечников со свечами и проч.
Буддийские храмы и правда отчасти похожи на христианские - повсюду изображения и статуи будд и бодхисатв, свечи, благовония. (Побывавшие в России японцы тоже отмечали это сходство и даже углядели на одной из икон изображение нирваны.) Но и эта благостная атмосфера не удержала русских от побега. Они брели наугад по горам и долам, к тому же Головнин сразу же повредил ногу и шёл через не могу - это было совершенно безнадёжное предприятие...
Поднявшись на первую гору, достигли мы ровной вершины ее, покрытой высокой прошлогодней травой и мелким растением дерева бамбу.
Занятно, что «бамбук» - индонезийское (кажется) слово то ли в португальской, то ли во французской передаче. Что по-японски, что по-китайски это растение называется совсем иначе. Но недолго беглецы свободно бродили по бамбуковым зарослям. Их снова поймали и повели обратно.
Когда мы проходили селения, то весь народ сбирался смотреть нас; но, к чести японцев, никто из них не делал нам никаких обид, ни насмешек, а смотрели на нас все с видом сожаления; из женщин же некоторые, подавая нам пить или есть, смотря на нас, плакали. Вот чувствования народа, который некоторые просвещенные европейцы называют варварским!
Головнин не раз подчеркивает, что японцы (особенно простые поселяне) относились к русским пленникам без враждебности. Даже после неудачного побега хромого Головнина не понуждали идти быстрее, а поддерживали под руки. Конечно, русские не были им врагами, потому что японцы их совсем не знали и не имели исторического опыта конфликтов, но всё равно, с современной точки зрения, привычной к злобе и унижению всего чужого, это почти фантастика.
Пошли в город чрезвычайно тихими шагами, при стечении великого множества народа. Все зрители были, по причине дождя, под зонтиками, что делало весьма странный вид.
В России зонтики тогда ещё были не слишком употребительны, потому и вид большого их количества казался русским удивительным. (В то время, кстати, «зонт» у нас не говорили, только «зонтик»). Японцы, которых в 1804 году вернул на родину Резанов, отмечали, что в России зонтики есть только у благородных людей, а простолюдины прячутся от дождя, надев шляпу и плащ. В Японии же зонтами уже тогда активно пользовались, прикрываясь и от дождя и от солнца.
«Положение наше все извиняло; мы никогда не ожидали иным средством возвратиться в свое отечество, а напротив того, имели перед глазами лишь вечную неволю и смерть в заключении и потому решились на один конец: или возвратиться в Россию, а не то умереть в лесу или погибнуть в море». - «Но зачем ходить умирать в лес или в море для сего ездить? Вы и здесь могли лишить себя жизни».
Характерный пример разницы в жизненных стратегиях. Попытка бежать была почти бессмысленна и скорее всего закончилась бы смертью беглецов, то есть по сути была отложенным самоубийством. Поэтому японцы, для которых покончить с собой считалось вполне достойным (если не единственным) выходом их безвыходной ситуации, посчитали, что лучше бы было сразу воспользоваться такой возможностью. Для русских же, наоборот, самоубийство оказалось бы позором, поэтому они предпочли бессмысленное (но достойное - по их мнению) действие осмысленному, но недостойному. В конечном итоге любой вариант связан с особенностями культуры народов и даже отдельных людей. Полунемец Мур, например, решил не кончать с собой и не бежать, а поступить на службу к японцам (впрочем, на свою беду, безуспешно).
Он спрашивает только, прав ли я или виноват в том, что ушел, и что если я буду считать себя правым, то он этого никак не может представить своему государю. Я тотчас приметил, что ему хотелось, чтоб мы признали себя виноватыми, и потому сказал: «Если бы мы судились с японцами перед Богом, или там, где мы были бы наравне, то я мог бы много кое-чего сказать в оправдание нашего поступка; но здесь японцев миллионы, а нас шесть человек, и мы у них в руках, то пусть они судят, как хотят: прав ли я или виноват; я только их прошу считать виноватым меня одного, ибо прочие мои товарищи ушли по моему приказанию».
С одной стороны, для японцев важно согласие сторон, поэтому хорошо, чтобы обе стороны считали побег дурным поступком. С другой стороны, признание русскими вины снимает часть ответственности со сторожей, а значит, смягчает наказание, которое они могут получить за халатность. Вообще, удивительна доброжелательность губернатора к беглецам - если бы они ушли от погони, он бы, вполне вероятно, не сносил головы, как и другие японцы, занятые в этой катавасии.
Кормили нас по три раза в день: поутру, в полдень и вечером; пища состояла в крутой из сорочинского пшена каше вместо хлеба, которую давали по порциям, меркою наподобие наших грешневиков.
Тот случай, когда японское блюдо уже понятнее, чем русское. «Пшённая» каша - это просто отварной (на воде) рис, а вот гречневик - нечто вроде запеканки из жареной гречки; гречневики нарезали кусками и продавали на улицах, как пирожки (читайте Гиляровского и его современников). Это популярное некогда блюдо теперь практически забыто, вы и в Википедии статьи про него не найдёте.
С кашей давали нам похлебку из морской капусты или из какой-нибудь дикой зелени, как то: из баршовнику, черемши или дегильев, подмешивая в оную для вкуса квашеных бобов, по-японски миссо называемых.
Похлебка с квашенными бобами - это традиционный японский суп-мисо. С морской капустой, с тофу (соевый сыр), с добавлением зелени и овощей, на бульоне из пасты мисо (из квашенной сои). И да, японцы используют в пищу дикие растения; за борщевик и дягиль не поручусь, а вот черемшу и папоротник - едят (как и наши дальневосточные соотечественники).
Вскоре после сего японцы немного улучшили наше содержание, начали иногда давать нам род лапши, по их туфа называемой.
Не тофу ли? Хотя тофу не похож на лапшу, разве что если нарезать полосками. А так этот продукт напоминает белый сыр вроде брынзы, только почти бесвкусный.
Японцы не могут назваться гонителями чужих вер; доказательством тому служат различные секты, в их собственном государстве исповедуемые, и поклонение курильцев; но они не терпят христианской религии.
Нельзя сказать, что японцы нетерпимы к разным религиям, скорее наоборот, они же приняли пришедший из Китая буддизм, и до сих пор у них фактическое двоеверие: японец может одновременно быть и синтоистом и буддистом. (Для сравнения: многие ли русские поклоняются Велесу? А где у нас храмы Яриле и Мокоши?) Но встреча с христианством оказалось менее удачна, чем с буддизмом. Возможно потому, что как раз христиане не допускали правоту никаких других мнений, кроме своих собственных (а чем христианские идеи правее буддийских - кто-то знает?). И японские власти восприняли это как реальную угрозу устоям общества.
Содержание наше улучшилось: пищу давать нам стали гораздо лучшую, нежели какую мы получали, а сверх того, каждый день велено было давать нам по чайной чашке саги; дали трубки, табачные кошельки и весьма хороший табак; чай у нас был беспрестанно на очаге; сверх того, дали нам гребенки, полотенца и даже пологи от комаров, которых здесь было великое множество. Состояние наше чрезвычайно переменилось; кроме всех помянутых выгод, доставленных нам японцами, они стали нам давать наши книги, дали чернильницу и бумагу, пользуясь коими, вздумали мы сбирать японские слова.
Ну не удивительно ли, вместо того, чтобы после побега создать для русских невыносимые условия, их, наоборот, помещают в более достойные. Видимо полагая, что если относиться к нашим морякам лучше, у них меньше будет оснований сбегать снова. Фантастика.
Они не полюбопытствовали спросить, к чему могла бы служить такая вещь, а сами, верно, не знали, что это был компас, иначе, без всякого сомнения, стали бы расспрашивать, как мы его сделали. Надобно думать, что японцы такую необыкновенную для них вещь сочли каким-нибудь симпатическим лекарством.
Японцы, конечно, не чуждались магии, но разве компас был им неизвестен? Едва ли.
Это случилось в половине августа, когда у японцев бывает большой детский праздник, в который вечером всех детей мужеского пола сбирают в замок, где они в присутствии губернатора и всех городских чиновников играют, поют, пляшут, борются и фехтуют на саблях; после их угощают ужином и дают разное лакомство.
Любопытно, что у нас чисто детских праздников как не было, так и нет. Если иметь в виду общие праздники, а не частные (дни рождения, именины).
Губернатор умер, но японцы, по законам своим, хранят смерть его в тайне до известного времени. У японцев в обыкновении скрывать смерть всякого чиновника, доколе правительство не назначит ему преемника и не даст чина старшему его сыну, а буде нет сыновей, то пока не сделает какой-либо милости для его семейства или ближнего родственника, дабы тем смягчить несколько горесть их.
А куда спешить, губернатор не воробей. К тому же тайна прилична всему большому и важному.
К сожалению нашему, те японцы, которые спаслись при кораблекрушении на камчатском берегу и там зимовали, отзывались весьма дурно о русских: они говорили, что как отправили их в камчадальское селение, Малкою называемое, то они, кроме вяленой рыбы, никакой другой пищи не имели и ходить им почти не в чем было. Мы после узнали, что иркутский губернатор определил знатную сумму на их содержание; но как от японцев нельзя было ожидать, чтобы они жалобы свои довели до Иркутска, то, вероятно, старшина Малканского селения находил другое употребление для их денег.
Как это типично: начальство далеко, не узнает. Получается, чем больше страна, тем меньше порядка? Японцы себе такой подлости по отношении к русским пленникам не позволяли.
Аррао-Тадзимано-Ками дал им следующий достопамятный ответ: «Солнце, луна и звезды, творение рук Божиих, в течении своем непостоянны и подвержены переменам, а японцы хотят, чтобы их законы, составленные слабыми смертными, были вечны и непременны; такое желание есть желание смешное и безрассудное».
Здесь японский вельможа говорит своим коллегам дерзость, но очень японскую, с дзен-буддийским подтекстом. Все течет, жизнь это поток быстро меняющихся картин, ничто не вечно. Так как же может быть вечным какой-то человеческий закон?
Если бы кто из нас умертвил себя, то не только внутренней страже и оставшимся в живых нашим товарищам была бы большая беда, но и наружному караулу, который не имел права даже и входить к нам, было бы не без хлопот. Вот как строги и чудны японские законы!
Казалось бы, ну и черт с ними, с пленниками, но раз велено жить, то жизнь должна быть сохранена любой ценой. Никакого «баба с возу - кобыла легче».
Между великим множеством русских слов, собранных японцами в свой лексикон, находилось слово «достойный», которое, как мы им изъяснили, означает то же самое, что и «почтенный, похвальный». Когда же японцы переводили толкование на французское слово «digne», то, встретив там пример: «достойный виселицы», заключили, что слово «виселица», конечно, должно означать какую-нибудь почесть, награду, чин или что ни есть тому подобное; но лишь мы изъяснили им, что такое виселица, то наши японцы и палец ко лбу: «Как так?! Что это значит? Почтенный, похвальный человек годен на виселицу!» Тут мы употребили все свое искусство в японском языке для уверения переводчиков, что мы их не обманули. Такие затруднительные для нас случаи нередко встречались, и при всяком разе японцы, повесив голову на сторону, говорили: «Мудреный язык, чрезвычайно мудреный язык!»
Кто хоть немного пробовал заниматься переводом, знает, что всякий язык по-своему мудреный! Мы и свой родной язык не считаем сложным ровно до тех пор, пока не приходится на него (или с него) что-нибудь переводить, или объяснять кому-то его правила.
Теске объявил нам приказание своих начальников, чтоб мы не считали японцев такими ненавистниками христианской веры, которые бы принимали исповедующих оную за людей дурных и презрительных; этого они нимало не думают, а напротив того, знают, что во всякой земле и во всякой вере есть люди добрые и злые; первые всегда имеют право на их любовь и почтение, какого бы исповедания они ни были, а последних они ненавидят и презирают.
Золотые слова, всем бы так думать, как этим японцам: мир не без добрых людей, даже среди варваров попадаются симпатичные.
Теске и Кумаджеро касательно просьбы господина Рикорда отвечать на его бумаги простым языком заметили, что такие записки могут только быть подписываемы низкого состояния людьми; если же ответ должен содержать что-либо важное, тогда подписать его надлежит начальникам, но ни один японский чиновник не может, по их закону, подписать ни одной официальной бумаги, писанной простым языком, почему и невозможно удовлетворить сему желанию. В некоторых бумагах, присланных из России, не слишком строго были соблюдены правила грамматики. Японцы, услышав, что в приказных канцеляриях у нас такие ошибки не почитаются важными, желали знать, не мы ли ошиблись; но мы были правы; тогда переводчик Теске сказал: «И у нас вот они (показывая на работников) могут в письме сделать подобные ошибки, но из японских чиновников ни один не приложит своей руки к бумаге, неправильно написанной; ибо такого рода дела могут быть читаны через сто лет и более, и по ним будут судить о тех, кто их подписывал».
С одной стороны, бюрократический канцелярит бессмертен везде и всегда, а с другой - да если бы у нас думали на сто лет вперёд, то большинство бумаг не только не подписывали бы, но и вовсе не писали!
У них такие случаи часто бывают, несмотря на ужасное наказание, каковому японские законы подвергают зажигателей. Виноватого в сем преступлении раздевают донага, привязывают к столпу, обкладывают кругом в некотором от него расстоянии дровами и зажигают их. В таком положении преступник не горит, а жарится, и наконец умирает мучительной смертью. Тогда огонь отгребают, на столпе прибивают надпись с именем и означением преступления злодея и оставляют тело его на съедение хищным зверям и птицам. Домозажигательство, по японским законам, почитается вторым преступлением после отцеубийства.
Неудивительная жестокость наказания, ведь японцы строили только деревянные здания, и поджог одного дома грозил спалить весь город. В принципе, у нас ещё в петровские времена, когда Москва сплошь была деревянной, «зажигателей» тоже полагалось казнить.
Они нам сообщили, что Москва действительно была взята и сожжена французами, которые, однако, после с великим уроном принуждены были бежать из России. Столь неожиданная весть крайне нас удивила; мы с нетерпением желали знать, как все сии странные происшествия случились.
Наши моряки были в плену всю войну 1812 года. Они даже не сразу поверили новостям о взятии Москвы (слишком невероятно). Можно бы сказать, проспали все самое интересное, но то, с чем столкнулись они, не было знакомо ни единому русскому. И вот, наконец, у них появилась надежда на возвращение...
Надлежало мне лично объяснить господину Рикорду следующее: первое - что японцы ни малейшей неприязни к России не имеют, но подарков, присланных от иркутского губернатора, матсмайский губернатор принять не может, ибо, взяв оные, он должен был бы взаимно и от себя послать подарки, что запрещается японскими законами, и потому японцы просят, чтобы возвращением подарков мы не оскорбились.
А все же ответный подарок был, только как бы лично от переводчиков пленникам - лакированная посуда, в ответ на подаренные им книги. Выкрутились. Официальный обмен подарками между представителями властей (губернаторами) означал бы подтверждение дружбы на государственном уровне, а японцы к этому не были готовы. Но и ссориться не хотели. Поэтому придумали иносказательный вариант обмена.
Поутру, в назначенный для свидания день, переводчики принесли ко мне: один - мою шляпу, а другой - саблю и вручили со знаками большого почтения. Платье (фуфайку и шаровары из богатой шелковой материи) надел я, по просьбе японцев, то самое, которое они сшили нам еще в Матсмае. Правда, что при таком одеянии сабля и треугольная шляпа не слишком были бы кстати в глазах европейцев, но как для японцев все равно и они, возвратя оружие, не считали нас уже пленными, то я, желая сделать им удовольствие, не отрекся, по просьбе их, показаться моим соотечественникам в таком странном наряде, в котором им трудно было меня узнать. Притом надобно сказать, что для легкости я носил волосы в кружок, по-малороссийски. Жаль только, что в Хакодаде, когда нам объявили о намерении японцев нас отпустить, я выбрил длинную свою бороду и тем причинил немаловажный недостаток в теперешнем моем наряде.
Вот видок был у капитана Головнина! Дикое зрелище. Жаль, не сохранилось гравюры с его образом, с японцев бы сталось.
«В нашей земле желали бы сделать все возможные учтивости, но, не зная обыкновений ваших, могли бы сделать совсем противное, ибо в каждой земле есть свои обыкновения, много между собой разнящиеся, но прямо добрые дела везде таковыми считаются, о чем также у себя объявите».
Изящно выразился японский губернатор. И достойно. Не ударил в грязь лицом.
«Все вы долго находились здесь, но теперь возвращаетесь в свое отечество; время отбытия вашего уже пришло, но по долговременному вашему здесь пребыванию мы к вам привыкли и расставаться нам с вами жалко. От восточной нашей столицы до острова Матсмая расстояние весьма велико и по приграничности сего места во всем здесь недостаточно, но вы перенесли жар, холод и другие перемены воздуха и к благополучному возвращению готовы; о собственной вашей радости при сем не упоминайте, мы и сами оную чувствуем и, с нашей стороны, сему счастливому событию радуемся. Берегите себя в пути, о чем и мы молим Бога; теперь, желая с вами проститься, написали мы сие».
Поздравительное письмо от японских чиновников - трогательно, и очень по-японски. У них есть традиция обмена не только подарками, но и письмами (открытками). Важно, например, посылать друг другу поздравления с праздниками, чтобы сохранять и поддерживать дружеские или партнерские связи.
Вечером переводчики в верхних комнатах нашего дома угощали нас ужином, который состоял в девяти или десяти разных кушаньях, большей частью лучшей рыбы, приготовленной в разных видах, и дичины, гусей и уток.
Праздничный ужин из десятка блюд, причем, опять без мяса: рыба, утки, гуси. И в дорогу, кстати, дали рыбу, дайкон, рис, саке.
Мы гостей своих угощали чаем, сладкой водкой и ликером; сии два последние напитка чрезвычайно им понравились, так что многие из них заговорили повеселее.
Алкоголь-то понравился, но не чай! Едва ли русские могли такой подать чай, который пришёлся бы японцам по вкусу.
Солдаты, простой народ и даже женщины приезжали смотреть русский корабль. Когда же начальники их уехали, тогда все они бросились в каюту; мы не хотели отказать им в удовольствии видеть наши редкости, которые для них были крайне любопытны, а особливо украшения в каюте, убранной господином Рикордом с особливым вкусом. В память, что японцы посещали русский корабль, господин Рикорд давал каждому из них по куску тонкого красного сукна на табачный кошелек и по два граненых стеклышка из люстры; сие последнее они считали за величайшую редкость; даже и детям всем делали мы подобные подарки и, сверх того, давали сахару, который отцы их тут же у них отнимали. Посетители наши до самой ночи нас не оставляли.
Любопытство еще никто не отменял. Благодаря запретам правительства иноземцы (и всё, с ними связанное) были тогда для японцев примерно такой же диковиной, как для нас - марсиане.
На другой день (8 октября) поутру, до приезда японцев, полюбопытствовали мы открыть сундук, который привезли с нами вместе с берега, и, к великому нашему удивлению, нашли в нем все вещи, нам принадлежащие, как то: платье, белье, деньги, все, даже до последнего лоскутка и пуговки; на каждой безделице подписано было имя того, кому она принадлежит. В числе прочих вещей, оставленных для нас в Кунашире господином Рикордом, была бритвенница, а в ней зеркало; японцы того не знали, и при перевозе оно разбилось в мелкие куски; теперь куски сии нашли мы в мешочке, к которому привязан был билетец, содержащий извинение.
Вот это щепетильность - даже разбитое зеркало не пропало! И вот, наконец, прощай, Япония; Головнин отплывает на Камчатку, а потом...
Зимним путем достиг Иркутска в исходе апреля, а в половине мая отправился из сего города летней дорогой и приехал в Петербург 22 июля. 22 июля 1807 года я оставил Петербург, и точно в том же часу (в 10 часов пополуночи), в котором ныне приехал сюда, следовательно, путешествия мои продолжались ровно семь лет.
Долгие семь лет. И из них почти половину (около 3 лет и 4 месяцев) Головнин провел сначала в английском, а потом японском плену. Жил отважный капитан...