Литературный Полигон**

Все началось с персика. Идеального, бархатистого, с розовым бочком, пахнущего августом и безмятежностью. Того самого, за которым Дима поехал на другой конец города, на тот самый «эко-рынок», потому что персики из супермаркета, видите ли, «пластмассовые». Я это выяснила вчера, в три часа ночи, рыдая над статьей о нитратах. И вот он принес его. Один. Как трофей. Положил на блюдце с золотой каемочкой и торжественно водрузил передо мной, сияя, как начищенный самовар. — Та-да-ам! Как заказывали. Самый лучший, продавец мамой клялся...

Утро начиналось с ритуала. В семь ноль-ноль, ни минутой позже, моя старенькая турка уже пыхтела на плите, наполняя кухню единственно правильным запахом — запахом кофе. Не того новомодного, кислого, который теперь пьют из бумажных стаканчиков на бегу, а настоящего, горького, как сама жизнь. Я садилась за стол, брала в руки свою любимую чашку с васильками — память о маме — и смотрела в окно. Тишина. Священная, выстраданная тишина. Моя двухкомнатная крепость на седьмом этаже. Каждый квадратный сантиметр здесь был оплачен моим потом, моими нервами, моим вдовьим одиночеством...

Двое суток. В обычной жизни — сорок восемь часов, уик-энд, возможность выспаться. В нашей — это была вечность и мгновение одновременно. Слишком мало времени, чтобы подготовить войну. И слишком много, чтобы тебя успели найти и пристрелить в какой-нибудь подворотне. Мы не могли оставаться в кинотеатре. Это было временное укрытие, ненадежное, как шов, наложенный на гниющую рану. Утром сюда могли нагрянуть бомжи, патруль, подростки. Нам нужно было место. База. Операционная. — Есть один человек, — сказала...

В этом городе дерьмо имело свойство всплывать в самый неподходящий момент. И сейчас оно сидело в дорогой машине, смотрело на тебя через лобовое стекло и улыбалось так, будто это ты, а не оно, по уши в проблемах. Воронов не вышел. Боссы такого калибра не пачкают туфли из кожи страуса в грязи промзоны. Они наблюдают. Как энтомолог за жуком, которого он сейчас будет препарировать. Его лицо, подсвеченное приборной панелью, было спокойным, почти благостным. Лицо святого с иконы, если бы святые крышевали наркотрафик и торговлю детьми...

Сознание вернулось, как судебный пристав — без стука, с требованием оплатить вчерашние счета. Первым, что почувствовал Андрей, был холод. Не тот осенний сквозняк, что сочился ядом сквозь рассохшиеся рамы сталинки, а другой — внутренний, трупный холод, который не глушился ни свитером, ни стаканом водки. Хотя он честно пытался. Пол был липким в том месте, где вчерашний Андрей промахнулся мимо стола рюмкой. Сегодняшний Андрей отметил это с отстраненным профессионализмом патологоанатома, изучающего собственное тело...