Зоя Чернова | Писатель

Блокнот лежал на краю стола, раскрытый на понедельнике. Тонкий, в зелёную клетку, с загнутыми уголками – я такие покупала пачками в канцелярском. Девять ноль ноль – Артём Ч., свистящие. Десять тридцать – Поля М., звуки «р» и «л». Полдень – Кирилл Б., заикание. Каждый день расчерчен, каждый час занят. Я работала логопедом в детском центре и привыкла, что у любой проблемы есть программа. Шаг первый, шаг второй, контрольная точка через месяц. А потом мама переехала к нам, и программы не стало. Костик...

Я нажала на звонок три раза подряд. Так делала только в детстве, когда забывала ключи после школы. Шаги за дверью – мелкие, точные. Щелчок замка. – Поля? – Ба, можно к тебе? Она посторонилась молча. Прошла на кухню и поставила чайник на плиту. Я стянула ботинки, бросила куртку на крючок и двинулась следом. Мама жила далеко – уехала в Тольятти за отчимом, когда мне было пятнадцать. С тех пор все серьёзные разговоры я несла бабушке. Только ей. Кухня у неё не менялась лет двадцать: жёлтый кафель над мойкой, клеёнка в мелкий цветок, табуретка с продавленным сиденьем у окна...

Коробка из-под курабье весила столько, будто внутри лежал кирпич. Я стояла на стремянке, прижимая её к груди, и пыль с антресолей сыпалась мне в глаза. За окном тарахтел мотоцикл. А мамы уже три недели не было в живых. Я спустилась осторожно. Стремянка скрипела – старая, алюминиевая, с протёртыми резинками на ножках. Раньше на ней стоял папа, доставая чемоданы к отпуску. Потом – мама, убирая наверх зимние пальто. Теперь – я. Дом пах сырой древесиной и чем-то кисло-сладким. Может, яблочным повидлом, забытым в кладовке...

Шкаф пах «Гвоздикой». Этот запах я помнила с детства – мама капала духи на шёлковый платок и убирала его на верхнюю полку, между стопками постельного белья. Теперь я стояла перед раскрытыми дверцами, а платок лежал на прежнем месте, будто кто-то переложил его вчера. Три дня после похорон. Отец ушёл в аптеку – у него заканчивался корвалол, который он считал лекарством от всего на свете. На поминках он сидел прямой, в костюме, который я видела на нём дважды за жизнь – на моей свадьбе и вот теперь. Ел мало, говорил ещё меньше...

Фары высветили её у дорожного столба – тёмная фигура на обочине, одной рукой держится за живот. На секунду мне показалось: тень. Просто тень от столба. Но я притормозила. Был июль восемьдесят шестого, десятый час вечера, и за последние двадцать минут на трассе не встретилось ни одной машины. Я возвращалась от мамы на Лёнином «Москвиче». Смена на «скорой» закончилась утром, но руки до сих пор пахли хлоркой – запах въедался в кожу так, что никакое мыло не помогало. Мне было двадцать два, я третий месяц...