Очень страшные и очень смешные истории

Полицейский участок № 13 стоял на окраине города — угрюмое здание из серого камня, будто выросшее из земли, как гриб‑трутовик на старом пне. Его окна напоминали пустые глазницы, а дверь скрипела так, будто жаловалась на каждого вошедшего. Горожане старались обходить его стороной, а дети шептали, что по ночам из подвала доносятся шаги — будто кто‑то ходит там в тяжёлых сапогах, отсчитывая минуты до чего‑то неизбежного. Лейтенант Марк Вейланд заступил на дежурство в полночь. Он не любил ночные смены — в это время участок казался чужим, будто его подменили на точную копию, но с изъяном...

Я не хотел ехать в Миллс-Ридж. Все вокруг твердили: «Это место проклято», «Там никто не задерживается дольше пары часов», «Город забирает тех, кто слишком долго смотрит на его улицы». Но я был журналистом, охочим до сенсаций, — и вот я уже сворачиваю с шоссе на пыльную дорогу, ведущую к городу, который официально не существует на картах уже 40 лет. Первые странности начались сразу за знаком «Миллс-Ридж — население 2 341 (1983)». Цифры на табличке мерцали, будто подсвеченные изнутри. Дорога шла под уклон, и с каждым метром воздух становился гуще, тяжелее...

Всё началось с подержанного компьютера. Я купил его на распродаже у какого‑то чудака за бесценок — «почти новый, просто мне апгрейд нужен», — сказал он тогда. Корпус был холодный на ощупь, даже странно: будто не из пластика, а из камня. Но цена была заманчивой, я и взял. В первый вечер я включил его просто проверить. Загрузка прошла странно быстро — ни логотипов, ни заставок, просто чёрный экран, потом сразу рабочий стол. И иконка. Одна‑единственная иконка на пустом рабочем столе — серый квадрат без названия...

Я работаю хранителем в краеведческом музее уже двенадцать лет. За это время я привык к тишине залов, запаху старых экспонатов и монотонной работе с архивами. Но то, что случилось вчера, выбило меня из колеи — и, кажется, я уже никогда не смогу забыть. Мы готовились к ревизии запасника — огромного помещения в подвале музея, где хранились коробки с документами, артефактами и прочими предметами, не вошедшими в основную экспозицию. Я получил задание разобрать секцию «Быт и фольклор региона, XX век». Коробки были пронумерованы, подписаны и аккуратно расставлены на стеллажах...

Трасса М‑67 — прямой, как стрела, участок шоссе, прорезающий глухие леса и холмы. Длинные километры асфальта, редкие заправки, да вышки сотовой связи, торчащие, будто надгробия. Но есть на ней место, о котором водители шепчутся в кабинах, а дальнобойщики объезжают по альтернативным дорогам, если есть возможность. Километр 243 — там, где дорога делает плавный изгиб перед крутым обрывом. Всё началось с серии аварий. На протяжении нескольких лет на 243‑м километре происходили странные ДТП. Машины с исправными тормозами и трезвыми водителями вдруг срывались с дороги и летели вниз...

В одном гараже, где инструменты ругались громче, чем их хозяева, а масло служило «парфюмом», трудились два слесаря — Лёха и Коля. Лёха — как реактивный самолёт: мат через слово, движения резкие, будто его подключили к электросети. Коля — как старый мудрый дуб: спокойный, но с юмором уровня «ядерный взрыв с пельменями». Однажды начальник кинул им задание: починить древнюю трансмиссию от грузовика. Эта трансмиссия выглядела так, будто пережила апокалипсис — вся в ржавчине, как зомби на диете из гаечных ключей...

Я всегда любил театр. Не гламурные премьеры с красной дорожкой, а старые, полузаброшенные здания с потрескавшейся лепниной и запахом пыли. Поэтому, когда я узнал о «Гранд‑Лирико» — театре, закрытом ещё в 1950‑х, — я не смог устоять. Объявление на форуме любителей урбан‑эксплорейшена гласило: «Редкая возможность — последний шанс увидеть „Гранд‑Лирико“ перед сносом. Экскурсия сегодня в 20:00. Встреча у главного входа». Я позвонил, записался и приехал за полчаса до начала. Театр стоял на окраине города, окружённый ржавой оградой...

Я выехал из города в полдень, надеясь успеть к ужину к родителям. Небо висело низко, словно провисший потолок, затянутое серой пеленой облаков. Навигатор показывал пробку на трассе — багровая линия растянулась на километры. «Ничего, — подумал я, — объеду по грунтовке. Всего пара километров, и я снова на трассе». Пробка казалась бесконечной: машины стояли бампер к бамперу, люди нервно курили, кто‑то кричал в телефон. Я свернул на грунтовку — узкая дорога с разбитой кромкой уходила в лес. Сначала всё шло нормально: я даже улыбнулся, представив, как удивлю родителей ранним приездом...

Дом на окраине посёлка стоял уже полвека — старый, скрипучий, с покосившейся крышей и окнами, будто прищуренными в вечной усмешке. Виктор купил его за бесценок: «Ну и что, что старый? Зато свой, да ещё и почти даром», — говорил он друзьям. Те лишь качали головами, но отговаривать не стали. Первые странности начались через неделю после переезда. По ночам Виктор начал чувствовать запах газа. Не просто привычный запах утечки — а что‑то гнилостное, с металлическим привкусом, будто кто‑то смешал пропан с разложением...

На берегу морском, у песков златых, раскинулся пляж дивный — с зонтиками, как щиты богатырские, лежаками, аки ложа княжеские, и кафе, где пиво холодное текло, будто речка молочная. Там‑то и расположились два друга закадычных — Володимир сын Светозара да Добрыня сын Микулы. Володимир, муж видный, бороду расчёсывал гребнем костяным и вещал громогласно: — О, Добрынюшка! Вижу я: солнце сияет, море плещет, пиво студёно — воистину день благой! Дабы запечатлеть сей миг славный, надобно селфи сотворить! — Что ещё за «селфи»? — нахмурился Добрыня...

Я не должен был идти в этот лес. Но тогда, в тот полдень, всё казалось таким простым. Всего-то — срезать путь до деревни через рощу. «Да там и леса-то никакого, — говорил мне дед. — Так, перелесок». Но когда я шагнул под сень деревьев, воздух сразу стал гуще, а свет — тусклее, будто кто-то накинул на солнце грязную марлю. Сначала я не придал этому значения. Шагал бодро, насвистывал какую-то мелодию, поглядывал на часы — хотел успеть к ужину. Тропа была протоптана, значит, ходили тут. Но чем дальше я шёл, тем уже становилась тропа...

В деревне Нижние Бугры все знали: если Петрович и Ваня берутся за какое‑то дело — жди зрелищ. Эти двое умели превратить любой бытовой процесс в цирк с огнём, акробатикой и обязательным элементом «а что будет, если…». Петрович был человеком идейным. Он верил, что любую работу можно сделать быстрее, дешевле и… ну, хотя бы не хуже, чем у других. Ещё он верил в «интуитивный монтаж», «приблизительную геометрию» и «авось пронесёт». Ваня же был человеком осторожным. Он верил в инструкции, гвозди нужного размера и то, что «поспешишь — соседей насмешишь»...