Женские рассказы | Лора Делавье

Лида раскатывала тесто в шесть утра. Мука осела на столешнице, на локтях, на чёлке, которую она забыла заколоть, и кухня пахла варёной курицей так густо, что казалась меньше, чем была. Бульон булькал в кастрюле на восемь литров...

Зина домывала сковородку, когда в дверь позвонили. Три раза, длинно, как звонят курьеры или те, кто уверен, что им обязаны открыть. Она вытерла руки о полотенце, не выжимая, и пошла в коридор. За дверью стоял Роман...

Такси остановилось у подъезда в половине десятого, и она расплатилась, не считая сдачу. Голова раскалывалась. Корпоратив пришлось покинуть после третьего тоста, когда мигрень сдавила виски так, что буквы на телефоне поплыли...

Чемодан был маленький, и это Нину насторожило больше всего. Валентина Сергеевна никогда не брала маленький чемодан. Из окна на третьем этаже было видно, как свекровь пересекает двор. Невысокая, в осеннем пальто, которое стало чуть великовато за последние месяцы...

Жалоба лежала на столе. В графе «причина обращения» кто-то размашисто вписал: «Тёща сама виновата». Григорий Павлович перечитал строку дважды, снял очки с переносицы и откинулся в кресле. За двадцать лет он чего только не видел. Жалобы на зарплату, на крыс в подсобке, на кривую парковку. Но чтобы зять жаловался на тёщу через служебную записку, да ещё с грифом «срочно». Такого не было. Кофе в чашке давно остыл, и глоток оказался горьким, как хинин. Палец нажал кнопку селектора. – Позовите Артёма со склада...

Лариса разгладила купюры на кухонном столе, пересчитала, загнула уголок верхней пятитысячной и пересчитала ещё раз. Двенадцать тысяч. До конца месяца ещё жить и жить, на полке в ванной заканчивается детский крем, а у Мишки левый ботинок жмёт так, что он поджимает пальцы на прогулке. Заметила вчера. И весь вечер не могла об этом забыть. Чай в кружке давно остыл. Часы над холодильником показывали почти полночь, и из комнаты доносился ровный, сытый храп. Геннадий лёг рано. Он всегда ложился рано, потому что «день был тяжёлый»...

Конверт лежал на столе нотариуса, и Зинаида уже улыбалась. Не той улыбкой, которую держат из вежливости, а победной, с приподнятым подбородком и прищуренными глазами. Это Лариса заметила сразу. Кабинет пах старой бумагой, кожаные папки теснились на полках, и от этого запаха сводило переносицу. Геннадий сел рядом, но не посмотрел на неё. Его крупные руки с короткими пальцами лежали на коленях, и он рассматривал паркет так сосредоточенно, будто считал трещины. Настенные часы над головой нотариуса тикали громко, отчётливо, как метроном...

Нотариус положил на стол конверт. Лена увидела почерк и отодвинулась вместе со стулом. Крупные, чуть наклонённые влево буквы, и она сразу узнала руку мужа. Но имя на конверте было чужим. «Раиса Тихоновна Сомова», прочитала она, и пальцы сами отдёрнулись от бумаги, будто та обожгла. В кабинете тикали часы. Пахло старой кожей кресел и чем-то сладковатым, вроде засохшего клея. Она втянула воздух и задержала его в груди. – Вы знаете эту женщину? – Павел Сергеевич снял очки в тонкой оправе и протёр их салфеткой, не торопя с ответом...

Запах она почуяла раньше, чем услышала дверь. Духи Валентины. Сладкие, тяжёлые, из магазина, в который золовка ходила уже лет пятнадцать. Щёлкнул замок. И запах потянулся по коридору, заполняя квартиру без спроса. Лида отложила полотенце, которое складывала край к краю, как привыкла. Руки ещё хранили тепло от утюга. Пальцы машинально разгладили последнюю складку, хотя гладить было уже нечего. – Открыто у вас, – голос Валентины прозвучал из коридора раньше, чем она сняла обувь. – Я ненадолго. Ненадолго у золовки всегда означало часа полтора...

Турка стояла на плите, и кофе поднимался медленно, коричневой шапкой, как каждое утро последние три года. Лида ждала рядом, сложив руки на животе. А тишина в их двушке на Бабушкинской появлялась только до семи, и эти пятнадцать минут были единственным, что принадлежало ей целиком. Телефон зазвонил в семь двенадцать. Костя ушёл за хлебом ни свет ни заря и звонил из магазина. – Лид, тут такое дело. Батя приедет завтра, поживёт недельку, у него трубы потекли, ремонт, ну ты понимаешь. Она не понимала...

Зина домывала последнюю тарелку, когда свекровь произнесла это. Не встала из-за стола, не повысила голос, просто сказала, как говорят о погоде: – Квартира-то Валерина, Зиночка. Ты тут, получается, на птичьих правах. Фарфор звякнул о раковину, но не от обиды. Просто пальцы были мокрые и скользкие, а посуда тяжёлая, из старого сервиза, который Зина берегла ещё от мамы. За столом сидели четверо. Валерий, его мать, сестра Люда и Людин сын Кирилл двадцати двух лет. Тихий парень. За весь обед не произнёс ни слова, зато съел половину салата...

Миска стояла у третьей скамейки, между клумбой и мусорным баком. Пластиковая, с отколотым краем, когда-то голубая, а теперь неопределённого цвета. Каждое утро в семь пятнадцать Зинаида выходила во двор, насыпала корм и садилась ждать. Тишка появлялся ровно через три минуты. Рыжий, ободранный, с надорванным левым ухом. Он не мурлыкал и не тёрся об ноги, просто ел, потом садился рядом и смотрел, как она допивает чай из термокружки. И обоим было хорошо так, без слов. После смерти Павла Петровича прошло два года...