За закрытой дверью

— Марина, ну что ты как не родная! Это же Артёмка, твой брат! Он всего на неделю, пока с жильём не решит. Ну куда он пойдёт? В хостел к клопам? Голос мамы в трубке дрожал от плохо скрываемой обиды. Я смотрела на гору грязной обуви в прихожей, которую мой тридцатилетний «младшенький» брат бросил прямо у двери, и чувствовала, как внутри меня начинает закипать холодная ярость. Из кухни доносилось бодрое чавканье и запах жареного лука — Артём уже вовсю хозяйничал у плиты. — Мам, «неделя» закончилась...

— Простите, вы не могли бы… У вас не найдётся бонусной карты этого магазина? А то моя совсем размагнитилась, — мужчина обернулся ко мне, неловко переминаясь с ноги на ногу. В его руках была пачка дешёвых сосисок, пакет молока и серая, как его лицо, буханка хлеба. Я стояла прямо за ним, прижимая к груди бутылку выдержанного вина и корзинку с деликатесами, которые выбрала просто так, под настроение. Я подняла глаза. Внутри всё на секунду замерло, а потом предательски ёкнуло — так, словно я резко спустилась на лифте...

— А что, у нас на ужин только этот салат? А где мясо, Ира? Я вообще-то после работы, мне силы нужны! Голос золовки, Юли, вонзился мне в висок, как ржавый гвоздь. Она сидела за моим обеденным столом, отодвинув тарелку с овощами с таким брезгливым видом, будто я предложила ей отведать придорожной пыли. — Юля, мясо в магазине. На полке. Рядом с ценником, — я медленно выдохнула, стараясь не выронить нож, которым резала хлеб. — Если тебе не нравится мой ужин, ты всегда можешь приготовить свой. Из своих продуктов...

— Посмотри на себя, Марина! Ты вся в муке, в этом растянутом халате... Ты стала скучной. Как старая прочитанная газета. А Кристина — она как свежий ветер! С ней я чувствую, что живу! Голос Андрея вибрировал от праведного пафоса. Он стоял посреди нашей кухни, упакованный в новый приталенный пиджак, который явно жал ему в плечах, и пах дорогим парфюмом, подаренным той самой «ветреной» Кристиной. Я молча долепливала пельмень. Последний. — Ты уходишь? — я подняла глаза. В них не было слез, только какая-то бездонная, выматывающая усталость...

— Мам, что это? Почему здесь фамилия другого человека? И почему дата стоит на два года раньше твоего знакомства с папой? Я стояла посреди пустой квартиры, сжимая в руках пожелтевший листок бумаги. Старый комод из карельской березы, который мама запрещала открывать под страхом смертной казни, сегодня сдался. Его нижний ящик, вечно заклинивший, выскочил сам, когда я попыталась передвинуть мебель для клининга. Из потайного дна вывалилась папка. Мама, Вера Николаевна, замерла в дверном проеме. В руках она держала коробку с посудой...