За закрытой дверью || Ирина К.

— Лена, ты опять надела это платье? — голос Игоря, мягкий, почти ласковый, заставил меня вздрогнуть и выпустить из рук кисть. — Мы же обсуждали: оно слишком... кричащее. Люди подумают, что ты отчаянно ищешь внимания. А тебе оно зачем? У тебя есть я. Я посмотрела на свое отражение. Простое темно-синее платье, закрытое, до колен. Где здесь «крик»? Но спорить не было сил. За десять лет я научилась: любое мое «но» превращается в трехчасовую лекцию о моей неблагодарности. — Прости, я сейчас переоденусь, — прошептала я, избегая его взгляда...

— «Мы знаем твой секрет. У тебя три дня, чтобы собрать деньги. Иначе всё станет явным». Я перечитала эти строки в пятый раз и звонко расхохоталась. Смех гулким эхом отразился от кафельных стен нашей стерильно-чистой кухни. Шантажисты? Мне? Серьезно? Мой самый страшный «секрет» — это то, что я три года назад случайно разбила любимую кружку мужа и купила точно такую же, выдав за оригинал. Ах да, еще я иногда подъедаю шоколад в два часа ночи, когда никто не видит. — Ален, ты чего там? Опять мемы в телеграме? — Паша заглянул на кухню, на ходу застегивая манжеты рубашки...

— Вера Сергеевна, вы меня вообще слушаете? — адвокат Сомов, мужчина с лицом цвета старой газеты, нетерпеливо постучал ручкой по папке. — Я повторяю: ваша бабушка, Агата Карповна, настояла на том, чтобы вы получили это лично. Без свидетелей. И вот еще что... Он замялся, оглядываясь на тяжелый, обитый потемневшим железом сундук, который два грузчика с трудом затащили в мою съемную однушку десять минут назад. — Она просила передать... вернее, потребовала, чтобы вы запомнили одну фразу: «Не корми его своим страхом, Вера...

— Простите, девушка, вы что-то хотели? — голос Максима прозвучал ровно, вежливо и... абсолютно пусто. Я замерла у старой калитки, чувствуя, как внутри всё обрывается. Пятнадцать лет. Я репетировала эту встречу сотни раз. Представляла его гнев, слезы, даже объятия. Но я не была готова к этому ледяному, вежливому «вы». — Макс, это не смешно, — я попыталась улыбнуться, но губы свело судорогой. — Это я, Лена. Твоя Ленка. Которая обещала вернуться через год и пропала на пятнадцать. Ну же, посмотри на меня! Он нахмурился, потирая переносицу...

— Она даже кактус не забрала, представляешь? — Света из бухгалтерии возбужденно размахивала руками, едва не задевая мой монитор. — Просто не пришла. Телефон вне зоны, квартира на сигнализации, а в отделе кадров — заявление на увольнение по собственному, присланное курьером! Я молча смотрела на пустой стол Инги. Ещё неделю назад здесь стояла кружка с недопитым зеленым чаем и лежала гора отчетов. А сегодня — стерильная чистота, если не считать маленького кожаного блокнота, который завалился в щель между тумбочкой и радиатором...

— Бася, ну перестань! С ума ты сошла, что ли? — я вздрогнула, выронив смартфон из рук. Гаджет глухо шлепнулся на ковер, но я даже не подумала его поднять. Моя обычно флегматичная шотландка Бася, которая за пять лет жизни не обидела и мухи, сейчас превратилась в сгусток ярости. Она выгнула спину дугой, шерсть на загривке встала дыбом, а из горла вырывался такой утробный, жуткий хрип, какой обычно издают дикие звери перед схваткой. Она смотрела не на меня. Её расширенные до предела зрачки были прикованы к абсолютно пустому углу спальни, прямо рядом с платяным шкафом...

— Артем, да тише ты! Разбудишь же, — шипящий голос Оксаны вонзился в мой сон, как тонкая игла. Я приоткрыла один глаз. В спальне стояла густая, сизая темнота, разбавленная лишь тонкой полоской света из-под кухонной двери. Мои дети. Пришли навестить «больную мать». Сердце отозвалось привычным теплом, но следующая фраза заставила его превратиться в ледяной комок. — Да не проснется она, я ей двойную дозу снотворного в чай капнула, — Артем звякнул ложкой о край чашки. — Слушай, если мы снесем эту стену между кухней и гостиной, тут такая студия получится — закачаешься...

— Паш, ты ключи от дачи в бардачке оставил? — я высунулась из окна, щурясь от яркого майского солнца. Муж, возившийся с поливочным шлангом у крыльца, махнул рукой: — Да, Ань! В боковом кармане посмотри, под страховкой! Я залезла в салон его новенького внедорожника. Пахло кожей, дорогим парфюмом и тем самым специфическим «мужским» порядком, где каждая салфетка лежит под прямым углом. Я пошарила в боковом кармане двери. Страховка, чеки с заправки, какая-то визитка... И старый, потрепанный паспорт в прозрачной обложке...

— Андрей, ты опять червей в багажнике забыл! — я высунулась из окна, стараясь, чтобы голос звучал буднично, почти весело. Муж вздрогнул. Его рука, сжимавшая ручку рыболовного ящика, на мгновение замерла. Он обернулся, нацепив свою дежурную, «домашнюю» улыбку, которая в последнее время казалась мне нарисованной на куске картона. — Точно, Марин. Голова дырявая. Спасибо, что заметила, — он быстро закинул коробку в багажник своей «Нивы» и захлопнул дверь. — Удачного клева, — прошептала я, когда красные габаритные огни скрылись за поворотом нашего дачного поселка...

— Опять?! Игорь, ну не начинай, я же просила! — я раздраженно отпихнула телефон, который надрывно вибрировал на кухонном столе. Игорь, мой муж, даже не поднял глаз от ноутбука. Его челюсти сжались так, что на щеках заиграли желваки. — Снова «Аноним»? — процедил он. — Сегодня же двенадцатое апреля. Юбилей, Марин. Десять лет твоего ежегодного «бонуса». Может, наконец объяснишь, за какие такие красивые глаза тебе отваливают по сотке в год? Я почувствовала, как к горлу подкатывает знакомый комок. — Я не знаю, Игорь...

— Мама, это кто? — я ткнула пальцем в пожелтевший край глянцевой бумаги, чувствуя, как под подушечкой пальца неприятно скрипит вековая пыль. Мать даже не обернулась. Она продолжала методично складывать свои шали в старый комод, и её спина — всегда прямая, как натянутая струна — даже не дрогнула. — Верочка, не мешай. Нам нужно закончить с этим хламом до вечера. Риелтор придет в шесть, — голос её звучал сухо, почти безжизненно. Я посмотрела на снимок снова. На нем была я. Маленькая, лет пяти, в том самом колючем синем платье, которое ненавидела всей душой...

— Опять... Да сколько можно?! — я вскочила с дивана, едва не опрокинув остывший чай. Сверху раздался отчетливый, тяжелый «топ-топ-топ». Как будто маленький ребенок в тяжелых сандалиях пробежал из кухни в спальню. А следом — тонкий, надрывный плач, переходящий в икоту. Тот самый звук, от которого у любой женщины внутри всё сжимается в тугой узел. Я взглянула на часы. 02:14. В доме — гробовая тишина, только этот плач, просачивающийся сквозь бетонные плиты прямо мне в мозг. — Всё, хватит. Пойду и выскажу всё этой мамаше, — я накинула халат, игнорируя холодный пот, проступивший на лбу...