За закрытой дверью

— Марина, ну что ты как не родная! Это же Артёмка, твой брат! Он всего на неделю, пока с жильём не решит. Ну куда он пойдёт? В хостел к клопам? Голос мамы в трубке дрожал от плохо скрываемой обиды. Я смотрела на гору грязной обуви в прихожей, которую мой тридцатилетний «младшенький» брат бросил прямо у двери, и чувствовала, как внутри меня начинает закипать холодная ярость. Из кухни доносилось бодрое чавканье и запах жареного лука — Артём уже вовсю хозяйничал у плиты. — Мам, «неделя» закончилась...

— Простите, вы не могли бы… У вас не найдётся бонусной карты этого магазина? А то моя совсем размагнитилась, — мужчина обернулся ко мне, неловко переминаясь с ноги на ногу. В его руках была пачка дешёвых сосисок, пакет молока и серая, как его лицо, буханка хлеба. Я стояла прямо за ним, прижимая к груди бутылку выдержанного вина и корзинку с деликатесами, которые выбрала просто так, под настроение. Я подняла глаза. Внутри всё на секунду замерло, а потом предательски ёкнуло — так, словно я резко спустилась на лифте...

— А что, у нас на ужин только этот салат? А где мясо, Ира? Я вообще-то после работы, мне силы нужны! Голос золовки, Юли, вонзился мне в висок, как ржавый гвоздь. Она сидела за моим обеденным столом, отодвинув тарелку с овощами с таким брезгливым видом, будто я предложила ей отведать придорожной пыли. — Юля, мясо в магазине. На полке. Рядом с ценником, — я медленно выдохнула, стараясь не выронить нож, которым резала хлеб. — Если тебе не нравится мой ужин, ты всегда можешь приготовить свой. Из своих продуктов...

— Посмотри на себя, Марина! Ты вся в муке, в этом растянутом халате... Ты стала скучной. Как старая прочитанная газета. А Кристина — она как свежий ветер! С ней я чувствую, что живу! Голос Андрея вибрировал от праведного пафоса. Он стоял посреди нашей кухни, упакованный в новый приталенный пиджак, который явно жал ему в плечах, и пах дорогим парфюмом, подаренным той самой «ветреной» Кристиной. Я молча долепливала пельмень. Последний. — Ты уходишь? — я подняла глаза. В них не было слез, только какая-то бездонная, выматывающая усталость...

— Мам, что это? Почему здесь фамилия другого человека? И почему дата стоит на два года раньше твоего знакомства с папой? Я стояла посреди пустой квартиры, сжимая в руках пожелтевший листок бумаги. Старый комод из карельской березы, который мама запрещала открывать под страхом смертной казни, сегодня сдался. Его нижний ящик, вечно заклинивший, выскочил сам, когда я попыталась передвинуть мебель для клининга. Из потайного дна вывалилась папка. Мама, Вера Николаевна, замерла в дверном проеме. В руках она держала коробку с посудой...

— А кто тебя вообще спрашивать должен? Квартира куплена в браке, значит — общая! А мой сын имеет право прописать на свою долю хоть чёрта лысого, не то что родного племянника! Голос свекрови, Галины Ивановны, гремел в нашей новенькой кухне, отскакивая от глянцевых фасадов, на которые я копила три года, отказывая себе даже в лишней паре колготок. Она стояла у окна, подбоченясь, и смотрела на меня с таким видом, будто я — досадное насекомое, случайно оказавшееся в её родовом замке. — Мама, подожди, — подал голос мой муж, Денис...

— Твоя Катька — просто дойная корова, Сереж. Главное, вовремя погладить по шерстке и сказать, как она «незаменима». Пять лет доим, и еще на ремонт дачи хватит! Голос свекрови, Анны Ивановны, доносился из полуоткрытой двери кухни, сочный и довольный, словно она только что съела самый лакомый кусок пирога. Я замерла в коридоре, прижимая к груди тяжелый пакет с продуктами. В висках застучало. — Мам, ну тише ты, — раздался ленивый голос моего мужа, Сергея. — Услышит еще. Она сегодня пораньше обещала быть, премию какую-то выписали...

— Лена, только не падай. Я сейчас в «Глобусе», в отделе кулинарии. Твой Паша стоит в очереди за три метра от меня. И он не один. Голос Юльки в трубке дрожал от возбуждения, смешанного с фальшивым сочувствием. Я замерла с половником в руке, глядя, как в кастрюле кипит аппетитный домашний борщ — любимый ужин моего мужа. — Юль, не мели чепухи, — я попыталась усмехнуться, но губы внезапно стали сухими. — Паша на конференции в пригороде. Вернется только завтра утром. Он мне полчаса назад СМС прислал, что ложится спать...

— Положи ключи на тумбочку, Вера. И уходи. Мы завтра же идем к нотариусу переписывать завещание. Голос отца, Виктора Петровича, обычно гулкий и уверенный, сейчас дребезжал, как треснувшее стекло. Он стоял посреди гостиной, опираясь на трость, и его лицо багровело от праведного гнева. Мать, Тамара Ивановна, сидела в кресле, прижимая к груди платок, и кивала каждому слову мужа. — Папа, ты хоть понимаешь, что ты говоришь? — Вера замерла в дверях, сжимая в руках пакет с лекарствами, за которыми бегала в дежурную аптеку на другой конец города...

— Чемодан у порога, Алина. Ключи на стол и чтобы духу твоего здесь через десять минут не было! — Лариса Петровна стояла в прихожей, скрестив руки на груди. Ее голос, обычно елейно-сладкий в присутствии сына, сейчас вибрировал от плохо скрываемого торжества. Алина медленно перевела взгляд с раскрытого чемодана, из которого сиротливо выглядывал край ее любимого кашемирового свитера, на свекровь. Та выглядела как античная статуя Гнева: поджатые губы, идеальная укладка «волосок к волоску» и этот колючий, торжествующий взгляд...