Запретные мысли | Рассказы

Сберкнижку я нашёл на девятый день. Не искал, просто разбирал её тумбочку, потому что больше некому было. Меня зовут Артур. Двадцать два года я прожил с Фаиной и думал, что знаю про неё всё. Сберкнижка лежала под бельём, в жестяной коробке из-под чая. Я открыл её машинально. Так открывают чужую почту, когда уверены, что там реклама. Переводы. Каждый месяц. Двадцать лет. Одна и та же сумма уходила на счёт в другом городе. Тридцать тысяч. Иногда больше. Получатель: Зинаида Петровна К., город Камышин...

— Это сын Аркадия, — сказала женщина на пороге и подтолкнула ко мне мальчика лет пяти. — Посидите с ним. Мне некогда. Я Жанна. Двадцать два года замужем, пятнадцать из них работаю главным бухгалтером, и за эти годы усвоила одно: цифры не врут. Врут люди. Мальчик стоял в прихожей в синей куртке не по погоде. В одной руке пакет с машинками. Другой держался за косяк. Женщину я видела впервые. Узкое пальто, дорогая сумка, лицо без сна. — Вы кто? — спросила я. — Нелли. — Она уже застёгивала сумку. — Аркадий в курсе...

О том, что мамы не стало, я узнала от соседки. Не от брата. Не от родни. От тёти Зины, которая позвонила буднично, уточнить насчёт похорон. — Так когда хоронить-то будете? — спросила она. — Кого? — не поняла я. В трубке повисло молчание. Потом тётя Зина охнула. — Господи... Ты что же, не знаешь? Мама вчера ночью преставилась. Я думала, тебе первой сообщили. Первой. Мне сообщили последней. Точнее, не сообщили вовсе. Я узнала случайно, потому что тётя Зина перепутала и решила, что я уже в курсе. Я тогда жила в Тюмени, за две тысячи километров от родного дома...

— Павлик... — голос матери был еле слышен, как шорох сухого листа. Я наклонился к больничной койке так близко, что чувствовал запах лекарств и чего-то ещё, того сладковатого, что появляется у человека за день до конца. — Что, мам? Я здесь. — Прости меня, — она с трудом втянула воздух. — Я должна успеть сказать. Иначе унесу с собой, а так нельзя. — Не надо, мам. Береги силы. Договорим, когда полегчает. — Не полегчает, — сказала она вдруг твёрдо, и в этой твёрдости было больше жизни, чем во всём её исхудавшем теле...