Записки неуравновешенной.

Представьте утро в Берлине. Солнце пробивается сквозь стеклянную крышу Новой национальной галереи. Пол мраморный, холодный. Воздух пахнет тишиной и деньгами. И тут мимо вас пробегает робот-пёс. На его шее голова Илона Маска. Она улыбается безумной улыбкой человека, который забыл выключить твиттер. Следом трусит Джефф Безос с лысиной, полированной до зеркального блеска. Замыкает шествие Ким Чен Ын — маленький, круглый, с причёской, которая пережила ядерные испытания. Это не сон после тяжёлого ужина...

Тёплый майский день окутал Стамбул мягким покрывалом, пропитанным запахом цветущих роз и асфальта, прогретого до сонной истомы. Где-то вдалеке, с минаретов, плыл над крышами призыв муэдзина. Размеренный, древний, ровный пульс этого города на стыке континентов. По улице Абди Ипекчи, в самом сердце шикарного района Нишанташи, отбивая каблуками нервную мелодию своего достатка, шествовала Лидия Петровна Чавушоглу. Окончание её фамилии было единственной уступкой новой родине; во всём остальном она оставалась женщиной старой советской закалки, перебравшейся на берега Босфора пару лет назад...

Вечер тянулся лениво. Подъезд дышал тёплым бетоном и чужими ужинами. Лифт вздыхал на каждом этаже. Свет в кабине дрожал, создавая атмосферу не столько уюта, сколько лёгкой настороженности. Из лифта вышли четверо. Люба шла первой, ключи уже наготове, шаг уверенный, лицо уставшее, но собранное. За ней шла троица, та самая, что сегодня заселилась в соседнюю квартиру. Артём держал коробку, из которой выглядывал кактус. Лена оглядывалась, оценивая стены. Игорь шёл молча. Они свернули к соседней двери одновременно...

Магазинное пространство жило своей текучей жизнью. Жёлтый луч сканера напоминал перо белой цапли, выхватывающей из вечности пульсирующие штрихкоды. Ароматы хлеба, моющего средства и замороженных котлет сплетались в причудливый букет предпраздничного безумия. В этой стихии двигались две фигуры — Максим и Снежана, супруги с пятнадцатилетним стажем совместных походов по торговым точкам. Лента конвейера ползла неспешно, будто резиновая река Стикс, перевозящая души товаров в царство пакета. Максим выполнял священный ритуал упаковки...

Лиепайское взморье жило своей жизнью. Волны вгрызались в песок, ветер играл с дюнами, а утреннее солнце превращало Балтику в жидкое олово. Студентки пединститута бегали по берегу девчачьей стаей. Двадцать пар ног в кедах, двадцать хвостов в такт прыжкам. Группа мчалась по гребням сыпучих холмов. Марина Мягкова бежала последней в колонне. Семь диоптрий минуса превращали мир в акварель без контуров. Очки покоились в раздевалке на скамейке рядом с запасной резинкой для волос. Линию прибоя она отличала по слуху, шорох пенки не спутаешь с тишиной дюн...

Прозрачный осенний воздух звенел над головой хрупкой нотой. Солнце путалось в антеннах, вытягивая длинные руки к каждому подоконнику. Ветер гнал по тротуару двора упаковки из-под чипсов. В этом лишённом романтики пространстве разворачивалась сцена, достойная кисти Босха. Федот Кузьмич, владелец грыжи и убеждений в своей непогрешимости, перегородил дорогу девушке с собакой. Его указательный палец, снаряд многолетних скандалов в очереди на кассу, нацелился в девушку и застыл в боевом положении. — Ваша шавка превратила газон в минное поле! Лида держала поводок...

Вы когда-нибудь пробовали есть мыло? Я не рекомендую. Однако наш герой, Василий Кузьмич Бардодымов, пошёл дальше. Человек он был тонкой душевной организации, но желудок имел широкий, как горизонты родины. Однажды, проходя мимо сверкающего маркета «Золотая чаша», узрел Василий Кузьмич на полке кристаллическое чудо. Розовое, с прожилками заката. Оно покоилось в картонной шкатулке с надписью «Гималайская соль. Эликсир здоровья и чистоты». Соль эта напоминала осколки утренней зари, рассыпанной нерадивым ангелом...

Она перестала выбрасывать старые календари после две тысячи семнадцатого. Не специально, просто рука не поднималась перелистнуть последний лист декабря, где на обратной стороне ещё остались детские каракули. В том году их единственная дочь не пришла из школы. Скорая, реанимация, тишина. Всё звучало слишком громко, слишком отдельно от них. Она поначалу складывала детские вещи в коробки аккуратно, почти с деловой сосредоточенностью. Муж не мешал. Он сидел на кухне и зачем-то каждый вечер пересчитывал спички в коробке...

Утро, когда Вера собралась на собеседование, принадлежало к той категории утр, которые в мемуарах принято называть «многообещающими». Небеса над городом расстелили голубую скатерть. Трамваи позванивали бодрыми колокольчиками. Вера вышла из дома, имея при себе скромное резюме, твёрдую походку и лицо, которое в случае необходимости могло бы украсить обложку журнала о благонравном обаянии провинциалок. Её туфли цокали по асфальту бойким перестуком кастаньет. Воздух таял от жары, обещая великий переполох...

Всякий, кто хоть раз просыпался под аккомпанемент соседской дрели в восемь утра, знает, спальный район напоминает театр абсурда, где декорации меняются без антракта. Двор, в котором обитала Лина, принадлежал к числу таких театров. С вечными лужами, утренними звуками из просыпающихся квартир, криками дворников и тополем, чья крона напоминала всклокоченную причёску уставшего клоуна. Лина вышла из подъезда в то время, когда солнце только-только коснулось верхушек панельных домов. Сумка через плечо оттягивала ключицу тяжестью сменки, блокнота и двух бутербродов, забытых ещё вчера...

В одном дворе, где тополя чесались макушками о провода, а скамейки помнили тепло всех окрестных бабушек, жил Александр Петрович. Человек с руками, выросшими из того самого места, откуда у обычных людей растут только мечты. Как-то раз, дети из соседних подъездов возводили во дворе дом-штаб. Процесс напоминал строительство Вавилонской башни после землетрясения. Две кривые палки, картонка от стиральной машины и святая вера в то, что крыша не обрушится от чиха воробья. В это время Александр Петрович возвращался с работы, неся в пакете три банки тушёнки и ощущение глобальной усталости...

Каждый, кто в детстве ездил к бабушке в деревню, знает, есть там одно стратегическое место... сортир. Оно располагалось за бабушкиным сараем, ровно на половине пути к курятнику. В сарае, в полумраке гнилых...