Записки неуравновешенной.

Соня застала мужа за странным занятием. Павел сидел за кухонным столом, вцепившись в кружку с остывшим чаем, и таращился в одну точку на обоях. Полосы утреннего света от соседских окон дрожали на линолеуме, будто живая ртуть, а яичница на сковороде давно превратилась в резиновую подмётку. Обычно в это время Павел храпел, уткнувшись носом в подушку, и женщина бесшумно лавировала между табуретами, заваривая себе кофе. Сегодня порядок вещей дал трещину. Павел поднял на жену мутные глаза, полные первобытного ужаса...

Смоленское кладбище дышало осенней сыростью. Гранитные плиты стояли рядами, плотные и безмолвные, словно зубы уставшего великана. Павел Ильич Березин, человек респектабельной внешности и банковского достатка, мерил шагами ритуальный зал. Его ботинки оставляли на полированном полу узоры, похожие на иероглифы отчаяния. Аннушка, его супруга, покоилась в гробу-американке, отделанном кремовым атласом. Танатопрактик поработал на совесть: черты лица обрели умиротворённую гладкость, руки сложены крестом...

Утро у Маши началось с находки. Полиэтиленовый свёрток у подъезда носил явные признаки рыбного ряда и предназначался для скорой встречи с раскалённой сковородкой. Маша заглянула внутрь. Среди сонных карасей с мутной пеленой на глазах один персонаж сохранял дерзкий блеск зрачка. Рот его разжимался медленно, жадно вбирая разреженный воздух. Он дышал с упорством человека, который опоздал на последний автобус и решил догнать его пешком через весь город. Решение пришло мгновенно. Сковорода осталась без участника...

Провинциальные дворы в те годы ещё жили своей жизнью, подъезды знали всех по именам, собаки ходили гулять одни, потому что заборов было мало, а доверия много. У Петра Кирилловича жила кроличья жесткошёрстная такса по кличке Витя. Всякий человек, познакомившийся с этим псом, быстро приходил к выводу, что природа допустила небольшую ошибку. Собачье тело досталось существу с убеждениями опытного политика и привычками состоятельного рантье. Витя обладал независимостью, которой многие люди добиваются лишь к пенсии...

Многоквартирный дом устроен по принципу слоёного пирога, где каждый слой живёт своей жизнью и одновременно чужой. Потолок одного — пол другого. И через эту связь проникает всё: запахи, споры, падающие табуретки и музыкальное образование чужих детей на всех стадиях его прохождения. Анатолий Петрович, обитатель хрущёвки с вечно подтекающим смесителем, каждым вечером получал бесплатный абонемент в филармонию имени соседа снизу. Концертный зал размещался в комнате девочки Светочки, осваивавшей поперечную флейту...

В три часа семнадцать минут ночи Артём проснулся от звонка. Телефон вибрировал на тумбочке с настойчивостью комара возле уха. На экране светился номер: +8882973176629 Подпись контакта сообщала: «Атлантида». Артём сел на кровати. Посмотрел на номер. Потом на часы. Потом снова на номер. — Посейдону что в пять утра от меня надо? Жена Ирина приоткрыла глаз. — Кто звонит? — Атлантида. — Передай, что материк утонул. — Они, похоже, сами в курсе. Телефон звонил ещё секунд двадцать, после чего замолчал. Утром Артём рассказал о происшествии своему другу Вадиму...

Лиза приехала в Тбилиси на четыре дня. План был простой: гулять по городу, пить кофе, смотреть на балконы, нависшие над мостовыми уступами старого корабля. Город дышал свежевыпеченным хачапури, жареным каштаном и праздником. Даже коты здесь лежали на ступенях с выражением хозяев города, временно позволивших людям пользоваться улицами. В автобусе рядом с ней села женщина по имени Тамара. Через три минуты Лиза знала о ней почти всё. Через семь минут — всё. Через десять минут Тамара перешла к главному вопросу своей жизни...

Набережная тянулась вдоль реки ленивой серебряной лентой. Вода перекатывала солнечные блики, чайки занимались мелким хулиганством. А старый двухэтажный домик, временное пристанище оперного театра пах мокрой штукатуркой, окаменевшими надеждами и тем особенным запахом, который возникает, когда творчество пытается переехать, а деньги остаются на старом месте. Серафима, женщина, похожая лицом на уставшую мадонну, шла вдоль парапета вместе с подругой Лидой. Лидия несла сумку с тремя помидорами, пачкой...

Тамаре шёл тридцать четвёртый год. Возраст уже приобрёл солидность старого шкафа. Дверцы поскрипывают, полки держатся достойно, родственники поглядывают с сочувствием и время от времени интересуются, когда внутри появится семейное счастье. Весна тогда выдалась тёплая. Воздух пах сиренью, мокрым асфальтом и чужими надеждами. Тамара сидела на скамейке возле дома и рассматривала прохожих. Мужчины двигались мимо бесконечной вереницей. Один напоминал уставшего бухгалтера, второй — потерянный чемодан, третий, человека, который всю жизнь ищет очки, надетые на собственный нос...

На круизных кораблях интернет живёт собственной жизнью. В хорошие дни он напоминает пьяного почтальона... письмо вроде несёт, адрес помнит, шаг держит уверенно, а потом внезапно исчезает за сараем. Алёна звонила папе строго по расписанию. Среда, девятнадцать ноль-ноль. В каюте пахло горячим металлом, солью и её духами. За иллюминатором лениво ворочалась Атлантика. И вот очередной сеанс. Гудок. Папа ответил шёпотом, деловым и собранным. — Алёнушка, сейчас разговора не получится. Я в милиции. Меня обвиняют в попытке убийства...

Вечерний сумрак окутывал квартиру вязкой печалью. Клавдия Петровна сидела за столом в шерстяной кофте цвета уставшего баклажана и трагическим голосом рассказывала мужу, вернувшемуся из командировки, про пса Арчибальда. — Вторые сутки грустит, — говорила она. — Глаза мутные, хвост висит тряпкой. В интернете пишут — чумка. — От чумки дед всегда водкой лечил, — сообщил муж с видом сельского академика. — Сто граммов внутрь, дальше организм сам разбирается. Клавдия Петровна оживилась. — Чей организм? Пса или деда? Арчибальд лежал на ковре печальным батоном...

В этом доме у прогресса уже был собственный голос, и голос этот любил шутить без предупреждения. Аудиоколонка Маруся поселилась на кухне три года назад. Она говорила, слушала, запоминала мелочи, и временами позволяла себе странные ответы, в которых чувствовалось что-то лишнее, почти личное. Римма ловким движением переворачивала яичницу. Солнце на тарелке теряло свои лучи один за другим. Борис сидел за столом, расправляя газету. Его позвоночник источал уверенность человека, задумавшего великое. Причина этого величия крылась во вчерашнем вечере...