Занимательное чтиво

проваливается в бездну, оставляя за собой пустоту. Мир превратился в рёва ветра, скрежет чешуи и бешеное биения собственного сердца. Но потом, преодолев животный страх, он заставил себя открыть глаза. И перестал дышать. Под ними, на бархате чёрной ночи, как развёрнутая диковинная гравюра из серебра и огня лежала, светилась фонарями Москва. Не город, а узор, сон ювелира. Отблески бесчисленных окон и фонарей сплетались в причудливые, мерцающие паутины магистралей и переулков. Окружная дорога, МКАД, светилась тонким, бледным обручем, опоясывающим это светящееся чудо. Дома, небоскрёбы, знакомые силуэты, всё стало игрушечными коробочками, аккуратно расставленными на тёмном поле...

Горыныч сначала напряг могучие задние лапы, оттолкнулся, и асфальт с тихим скрежетом ушёл из-под них, оставив внизу внезапно уменьшившуюся парковку. Сердце Антонины Петровны сорвалось в тахикардию, и короткий, обрывистый вскрик вырвался из её глотки, прежде чем она инстинктивно вжалась в мужа, настолько крепко, что и у него перехватило дыхание. Потом грянул первый, оглушительный взмах крыльев, не плавный, а резкий, как ударная волна, сотрясающая воздух. Их конкретно швырнуло вверх, будто на гигантских, безумных качелях, отрывая от всего земного. Рывок оказался такой сильный, что желудки ушли в пятки...

https://www.litres.ru/73112263/ Современная драма с отголосками сказки. О том, как роскошь и ложь оборачиваются пеплом, а настоящее волшебство скрывается в тишине, правде и случайных мелодиях под гитару. Когда в доме отца-чиновника появляется молодая жена Марина, идеальная жизнь дочери Оленьки рушится...

В тёмном окне, как на экране телевизора, отражалась его старая жизнь: тёплый ореол торшера, согнутая спина Тони, уютная клетка книжных полок вокруг дивана. Тихое, предсказуемое завтра. А в трубке, у самого уха, тихо потрескивало молчание, наполненное напряжённым ожиданием и прелым запахом далёких болот, который казалось, чувствовался физически. — Хорошо, — твёрдо произнёс он, слово прозвучало как приговор самому себе. — Я приеду. — Спасибо. — В ответе прозвучало искреннее, облегчение, от которого стало чуть теплее. Но тут же добавила, и прежняя твёрдость голоса вернулась. — Илларион Семёнович… Будет намного лучше, если вы приедете не один...

Продолжу: Для Иллариона и Антонины это было похоже на мгновенное погружение в ледяную, густую, как мёд, воду. На миг охватило ощущение, будто пронзили насквозь тысячью холодных игл, а потом окунули в тёплую воду. Они вынырнули уже в другом небе. Над другим миром. Дверь захлопнулась за спиной, и назад пути не было. Только вперёд, в сердце сказки. Пространство наполнилось новым хором звуков, могучим, глубоким шелестом листьев незнакомых деревьев, доносящимся снизу. Пронзительными, мелодичными криками невиданных ночных птиц и дальним, низким гулом, который шёл от самой земли, будто она дышала. Воздух...

из жизни говорящих камней и инженерных зайцев, последовала самая приятная часть любого инструктажа, а именно практика. Их привели на «Поляну Угощений». Она находилась в небольшом, уютном полукруге под сенью древних, кряжистых деревьев, чьи ветви сплетались в живой шатёр. В центре, на гигантском, отполированном временем и прикосновениями пне, уже ждало угощение. Пахло так, что непроизвольно текли слюнки. Воздух наполнен дразняще-сладким ароматом как у самой спелой земляники, только в тысячу раз сильнее, а так же тёплым, душистым, запахом только что испечённого хлеба, в котором угадывались нотки мёда и диких трав...

Продолжу, но не думайте что они идут по порядку, выдержки идут хаотично: Когда уютный шум самовара и последние обрывки смеха над рассказами Кикиморы о неудачно взорвавшемся зелье для роста капусты, наконец, стихли, в кафе вошёл Горыныч. Точнее, как вошёл, явился. Сначала послышался мягкий скрежет чешуи о дверной косяк, затем в проёме между стеллажами, заваленными коробками чая и стопками кружек, в полумраке кафе, осторожно, как перископ, появилась огромная одна из трёх, средняя драконья голова. Каждый чешуйчатый щиток, каждый извив мощной шеи, каждый острый, как кривой нож, зуб в чуть приоткрытой пасти, всё кричало о дикой, неукротимой мощи, сдавленной в тесных рамках человеческого кафе...

Они просто мягко, с едва слышным пружинящим пш-ш-ш, вминают густой, изумрудный мох, бархатистый и упругий на ощупь, от него исходило едва уловимое, постоянное тепло, будто от самой земли-матушки, уснувшей под этим живым одеялом. Стебельки мха светились тихим, фосфоресцирующим сиянием, оставляя на подошвах туфель лёгкий, холодный след, словно она порхала по звёздной пыли. Тоня замерла, подняв ногу, и рассмотрела свой след, светящийся отпечаток, который медленно, лениво начинал гаснуть. Это было так осязаемо, так реально, что даже после всего пережитого вызывало приступ чистого изумления. А воздух… Насыщенный до головокружения...

Сначала едва заметно, будто от зноя над асфальтом. Потом дрожь усилилась, стала видимой, пространство словно пошло трещинами, как старое, потрескавшееся стекло. За этой дрожащей, искрящейся границей мир казался иным. Краски были не просто ярче, они были глубже, насыщеннее, словно наложенные друг на друга слои чистого пигмента. Тени под деревьями лежали густые, бархатные, почти осязаемые. А звёзды, звёзды светили по-другому. Их свет был призрачным, мерцающим, как свет далёких фонарей в тумане, и в то же...

Я такое делаю впервые. Начиная с сегодняшнего дня хотел бы вас знакомить с выдержками из книги-сказки. В которой обычная уже не молодая семейная пара попадает в сказку.